Глава 6

Вот она какая судьба-то бывает. Была Эрин девкой простой, да за князя замуж вышла. А как княгиней сделалась, так на дно речное и отправили, да только и там задержки не вышло — духом возрожденным на берег вернулась. А как в Круг Озерный вошла, так и жрицей Аридиной стала. Теперь уж не княгиня пресветлая, да не жрица старшая, а пленница у мужа любимого, себя забывшего. Ох, и закрутила судьба, переплела пути-дорожки, захочешь назад вернуться, а уж по заворотам и не выберешься. Заплутать да сгинуть можно, только уж не ищет пути обратного Эрин, вперед идет, не оборачивается.

Вот уж день один посередь врагов земли родной прожила жрица старшая, к бытью новому привыкая. А как привез ее в стан царский Арнард, так смотрела всё, приглядывалась. Да только долго любопытничать-то не вышло. Привез князь жену в свой шатер да одну и оставил. Сам к царю пошел доклад делать, как один жив остался, да где рать свою растерял. А пока не было Арнарда, ворон Михай за Эрин приглядывал, на защиту готовый кинуться. Да не заглянул никто, господского гнева убоялись, к бабе его не сунулись.

Посидела немного Эрин, попривыкла да рукава и засучила, за дело взялась. Пока Арн у царя рассиживал да байки рассказывал, мешал правду с вымыслом, жрица уж порядок в шатре навести успела. А как прибралась, так всё по-своему переставила, без дела сидеть скучно. Дома-то забот полно было: и по храму, по делам жреческим, и сын тосковать не давал, да и люди за советом шли и помощью. Вот и крутилась с утра до вечера. А тут сиднем села и не знает, чем руки занять. Потому суетиться и стала.

Вернулся Арнард, шатра своего не признал, даже вышел на улицу и обратно вернулся. Глядит на пленницу, а она ему взглядом честным отвечает, чего, мол, не нравится? А Михай-то рядом с Эрин прохаживается, крылья сложил, ни дать, ни взять — князь важный.

— Кормить меня когда думаешь? — жрица спрашивает. — С утра утробушка пустая, а дел много переделала. А ты, коль увел меня из дома, так и любезен будь позаботиться. Обещал, что жить с тобой ладно стану, да пока вот с голоду пухну.

Ворон тут и каркнул, с пленницей соглашаясь, да на плечо ей взлетел. Глядит на них Арнард, ну, чисто, заговорщики. Спелись, значится, совсем уж сдружиться успели. Вознегодовать пресветлый вознамерился, да вдруг и рассмеялся весело. А как рассмеялся, так и замолчал сразу, сам себе удивившись. Уж и вспомнить не может, когда смеялся заливисто. За столько лет улыбнуться толком не мог, а тут, поди ж ты, в хохоте зашелся на заговорщиков двух глядя. Хотел уж сказать что-то, да с языка и сорвалось нежданное:

— Забавная ты, Эринка, — так словами и поперхнулся. Опять морок странный.

Снова девка синеглазая вспомнилась с волосами ореховыми, с губами сладкими, будто ягода спелая. Мотнул головой князюшка, на ворона глянул.

— Дядька, — сказал снова, да из шатра опрометью выбежал.

Что творится с ним, не ведает, да только огонь в душе стылой свечкой маленькой зажегся. То видения перед глазами встают, а то слова странные сами на язык просится. А всё с жрицы синеглазой пошло. То ль и вправду ведьма чарами путает, то ль ото сна черного пробуждается. Да только ведь сон пресветлый за сон не считает, в нем годы последние жил. Вот и выходит, что жрица колдует, волшбой путает. И прогнать бы ее надобно, да Михай за ней улетит. Уж не вселила ли ведьма в птицу волю свою?

Стоит Арнард подозрениям своим верить пытается, пальцы на ноже сомкнул. Ежели убить ведьму коварную, то всё как прежде станет.

— Как прежде, — сам себе сказал да назад к шатру направился.

Только и десятка шагов не прошел, опять остановился. Как прежде было, вспомнить пытается, да годы последние, как день один помнит, который с каждым утром сызнова начинается. Будто в болоте увяз по самую маковку, ни волны, ни всплеска в жизни не было. А уж за день один этот столько всего почувствовал, что и за целый год не вспомнится. Убрал с ножа руку, убить-то дело недолгое. Да поглядеть охота, что еще жрица удумает, как еще досадить попытается. Усмехнулся Арнард да и пошел к кашеварам, для пленницы своей похлебки походной взять.

А как у котла объявился, так кашевары черпаки и пороняли. Когда такое было, чтоб господин сам к ним являлся? Хоть и не прихотлив Арнард, а за едой всегда наложницу с воином отправлял. Вот и глядят они с изумлением, чего ждать не знают. Да только не ко времени кашевары удивляться начали, им гнев княжеский и достался.

— Что рты раскрыли, ворон ловите? Из них потом похлебки варите?

— Да что ты, господин высокородный? — охнули кашевары. — Чего велеть изволишь?

— Собирайте свое варево, да ко мне в шатер несите. Да на двоих готовьте, не один я.

Сказал так и первым назад направился. А как в шатер вошел, так кулаки и сжал — нет в шатре пленницы. Вновь на улицу выскочил, чуть кашеваров позади поспешавших не сбил.

— Где баба, что со мной в стан вернулась? — у воина рядом стоявшего спрашивает.

— Так государь к себе привести велел, — воин ответил да от Арнарда и попятился.

Вроде сам жрицу убить собирался Меченый, а как про царя услыхал, так и взъярился. К шатру царскому направился. А как подошел, так на секиры и напоролся.

— Пускать, — говорят, — не велено. Ты уж не серчай, господин высокородный.

— В порошок сотру! — рявкнул тут Арнард. — А после по ветру развею. Прочь пошли! — Да и оттолкнул стражей царевых, а сам в шатер ворвался…

А пока князюшки не было, дело вот как вышло. Осталась сидеть в шатре мужнином Эрин, да как ушел он, так задор весь испарился. Ссутулилась жрица, будто камень тяжелый на плечи лег, да и вздохнула тяжко. На ворона глянула:

— Что дальше делать станем? — спрашивает.

Сидит ворон, на Эрин глазами умными смотрит, да ответить не может. Не дано птице по-человечьи разговаривать. Поднялась жрица на ноги, по шатру прошлась, задумалась. Не хочется ей с мужем в игры играть, на грудь броситься хочется, да сказать, как скучала по нему душенька. Как ждала его, как к богине взывала. Про сына сказать желает, сердце отцовское порадовать, да рано еще. Не спешит Арнард очухаться, воспоминания первые прочь гонит, ее в колдовстве да чарах намороченных винит. А ведь видит Эрин, что треснула корка стылая, зажегся огонек памяти. Да уж больно сильна над князем власть Алвора, так и сдерживают его путы черные. Вот и хочется жрице, в чем подвох разобраться. Отчего царь проклятый, как пиявка присосался к Арнарду? Вон, людей у него сколько, да только пресветлый в почете оказался. А там, глядишь, лазейка-то и сыщется.

Снова уселась Эрин, о сыне теперь задумалась. Ох, и радость ему будет с батькой встретиться, ведь ждет Арн младший батюшку, о нем грезит. Вот и свидятся, обнимут друг друга. А как себе представила, так улыбка на устах и расцвела счастливая. А как расцвела, так и угасла. Наперед вернуть надо Арнарда, таким, как прежде был, вот задача главная, а там уж жизнь и наладится. Только вот врага лютого известит им надобно, да землю родную от волшбы его поганой очистить.

Тут полог в шатер и откинулся. Вошел мужик незнакомый, на жрицу пристально взглянул.

— Идем, царь великий призывает.

Не стала с ратником жрица спорить, самой поглядеть на царя надобно, силу его полную понять. Вот и вышла из шатра за воином, да Михай одну не отпустил, на плечо уселся, с тобой, мол, пойду, следить буду. Улыбнулась птице Эрин, да погладила ласково. Так вдвоем к царю и явились: жрица старшая, а при ней страж верный.

Встретил их Алвор, осмотрел с любопытством, да на стул и уселся, а жрицу стоять оставил.

— Ты, стало быть, находка Арнарда.

Молчит Эрин, на царя смотрит пристально. А как разглядела, так чернь мерзкую в глаза заметила, да за плечом стоит дух пакостный, глазами белесыми на жрицу смотрит. Отвела от него взор княгиня пресветлая, будто не приметила, вид сделала, а уж вдохнуть полной грудью и вовсе не решилась. Идет смрад отвратный от царя да тени его черной, так на улицу бежать и хочется. Да удержалась Эрин, на месте стоять себя заставила.

— Поговорить нам надобно. Расспросить тебя желаю.

Расправила плечи жрица, в глаза царю взглянула:

— Спрашивай.

Нахмурился Алвор, руки на груди скрестил.

— Нет в тебе почтения, властителю не поклонишься.

— У меня свой владыка есть, ему и стану кланяться, — ответила Эрин. — А ты пришлый царь, не моей земли властитель.

— Дерзить решила, — прищурился Алвор. — Глупая, иль не из пугливых будешь? Так ведь лучше дурой тебе оказаться. А чтоб и вовсе прощения заслужить, так еще и слушать меня станешь.

— И что же желаешь, царь великий? — спросила жрица, да голову и склонила. Чай, крепкая шея, не переломится. Вспылила от ненависти великой да злости лютой, теперь уж за ум взялась, спорить перестала.

— Вот так мне больше нравится, — усмехнулся злодей, да и поманил к себе Эрин.

А ей бы на воздух чистый выйти, задыхается уже от духа тяжелого, грудь от волшбы, что творилась здесь, будто бочку обручем сдавило. Да всё ж послушалась, ближе шагнула. Поднялся на ноги царь, сам к ней приблизился. А как подошел, так и ухватил за подбородок, голову задрал.

— И опять глаза синие выбрал, — сам себе говорит Алвор. — А волосы, будто орех спелый. О такой он мне сказывал, значит, никак душа мятежная облик жены погибшей забыть не хочет. Теперь уж ясно, зачем с собой притащил, жену ему напомнила, да только лишнее это. Как звать тебя?

— Уной жрица прозвала.

Солгала Эрин, да только чует, что верно сделала. Коль говорил царю про нее Арнард когда-то, стало быть, и имя называл. Выходит, после уж памяти лишился, да Алвора стараниями глыбой каменной стал. Так ей и думалось, о том догадками полнилась. Закипел гнев в душе жрицыной, да опять сдержать сумела. А чтоб глаза бесстыжие не выцарапать, руки за спину спрятала.

— Что хотел от меня, царь великий? — Эрин спрашивает, а у самой голос уж натужно скрепит, совсем дышать тяжко.

— Будешь моим соглядатаем, — ответил Алвор. — О том, что Арнард делает, доносить станешь. Коль сны его начнут терзать тревожные, иль расскажет что о жизни прошлой, сразу мне докладывать будешь. А коль таить задумаешь, или хозяину своему выдашь, я из тебя всю кровь до капли выпущу. Поняла меня, Уна?

— Чего уж не понять, — усмехнулась Эрин. — Сказывал Арнард, что ты друг ему единственный, а, вишь как, соглядатая ему подсылаешь, удавку на шее держишь.

— Не тебе судить меня, баба глупая. О чем не разумеешь, помалкивай, да мой наказ помни. Иначе сдохнешь, Уна, в мучениях страшных, сама себе смерти желать станешь…

— Что ж ты, царь великий, бабу мою смертью пугать удумал?

Вскинул голову Алвор, а у порога Арнард стоит, взглядом злым смотрит. Эрин к нему и кинулась, за плечо встала, а князюшка собой-то и закрыл.

— Обещал мне, что в шатер мой нос совать не станешь, обманул, выходит. Я к тебе с доверием, ты с проверкой.

Так сказал царю Арнард, гнева государева не убоялся, сам глядит сердито. Смекнул тут царь, что баба, как и ворон Михай, помощнику его по сердцу пришлась. Улыбнулся по-доброму, да руки поднял.

— Что ты, Арнард, яришься, будто медведь по зиме? Поглядеть я хотел на Уну твою, познакомиться. Теперь уж забирай, мне и даром не надобно. Такого-то добра телега целая, могу и с тобой поделиться.

— Благодарствуй, царь великий, но твое пусть твоим останется.

Поклонился пресветлый коротко, Эрин за руку взял да из шатра царева и вывел. Она, бедная, грудью полной и вздохнула с радостью. А как к Арну в шатер воротились, так тот к ней и развернулся.

— Ты Уной назвалась?

— Назвалась, — жрица ответила. — Ни к чему царю имя мое слышать.

— Значит, Уной для всех и будешь. — А после к столу накрытому подтолкнул. — Есть просила, вот и трапезничай.

Подошла к кувшину сперва Эрин, от грязи царской ополоснуться хочет, да только рук одних ей мало, всю себя обмыть желает. Вот и обернулась к Арнарду, в глаза пристально смотрит.

— Что теперь надумала?

— Помыться хочу, — жрица ответила. — Есть ли тут банька какая?

— Еще что удумаешь?

— Да хоть к реке иль озеру отведи, — Эрин взмолилась. — От царя твоего духом гадким веет, будто в грязи извалялась. Не могу я хлеб в руки взять, пока чернь поганую с души и тела не смою.

Вот и кончилось терпение княжеское. В озеро, так в озеро, пусть на себя жрица пеняет. Схватил ее за руку, да из шатра и выволок. А Михай-то уж кружит над ними, каркает сердито. Куда, мол, направились, честного ворона накормить забыли? Да только кто ж на птицу смотреть станет, когда промеж людей опять буря занимается. Идет прочь из стана Арн, широко шагает, а за ним жрица семенит, едва поспевает, но жаловаться не спешит. Злится князюшка, вот и славно это, опять душе стылой тревога новая. Пусть уж бранится, да с бранью корка ледяная громким треском трещит.

А как стан покинули, так жрица и взмолилась:

— Да куда ж бежишь ты, воин меченый? Иль утопить меня намерился, так тонула я уже, да на берег выплыла. А коль дело доброе сделать хочешь, так ведь я и сама дойти сумею, да ногами, а не волоком. Или зверь ты, Арнард, что одним гневом живешь? Людьми ведь рожденный, не волками лесными.

— Сама поскорей грязь смыть хотела, — пресветлый ответил. — Чем сейчас недовольна?

— Почто злобой исходишь, в чем меня обвиняешь? Или я виновата, что с села родного меня увез? Иль обидела чем? Так ведь, что сказала, то подумать успела, ни словечка кривого. Так уж лучше правду в лицо тебе говорить буду, чем плевать на спину.

Остановился Арнард да к жрице и обернулся. Глаза дымные сузил, глядит пристально:

— Да на что нужна правда твоя, сестра старшая, коль от нее мне ни сытно, ни голодно? Да и в чем та правда-то? Что царь мой богу черному служит, а я у него в подручниках? Так сказал я уже, что в богов не верую. А что воюю с ним, так на то обещание великому дал. Крепко слово мое. Коль дал его, стало быть, держать стану.

— А говоришь веры нет, — усмехнулась Эрин, руку вырвала да сама к озеру пошла. — В цареву-то дружбу веруешь, в слово свое опять же. Да только царь-то Алвор не друг тебе вовсе. Вон, и меня в соглядатаи свои нанять намерился, да следить за тобой приставить. Разве ж друзья так делают? Да и нет друзей у царя, лишь люди нужные. Вот и в тебе ему надобность. А как надобности не станет, чем та дружба закончится? Не друг ты ему, лишь игрушка послушная. А тех, кому ты жизни дороже, уж и в памяти не осталось.

Догнал ее Арнард, за плечо развернул. Хотел ответить с грубостью, да слова вдруг в глотке застряли. Глядят на него глаза синие, а в них не гнев с насмешкою плещутся, лишь горечь только, да душа израненная сквозь очи видна. С тоскою смотрит жрица старшая, до сердца пробирает. Отпустил ее князь, да сам отвернулся, от себя и Эрин смятенье скрывая.

Заныло сердце стылое, в груди ухнуло громко, да лед-то и посыпался. А в голове мысли новые появились. Права жрица, не она первая, кого Алвор подсылает. Вот и Эйна докучная к царю с докладами бегал, а до нее прислужник Арнарда. Да только пресветлый за заботу царскую соглядатаев принимал. Злился, правда, что Алвор его за дитя малое держит, от бед и горестей бережет. Сны, вон, тревожные, снадобьями лечит…

А уж забота ли? На поле брани без сомнений отпускает, оберегами обвешивает, чтоб ни меч чужой, ни стрела не затронули. Да что б чары жрецов не опутали. Разве ж за просто так мужика здорового беречь станут? Иль какая в нем надобность для великого, что вокруг наседкой кружит? И так вроде, и сомнительно. О друге единственном тоже заботятся. Вот как Арнард о Михае.

Опять обернулся к жрице. А она уж на берегу стоит, платье стягивает.

— Отвернись, охальник, — сказала, не оборачиваясь, будто взгляд пристальный почуяла.

— Вода-то холодная, — смилостивился Арнард. — Велю в шатер горячую принести.

— Не озябну, не бойся, — усмехнулась Эрин.

Махнул князь рукой на упрямицу, спиной к ней повернулся. Стоит на стан за деревьями поглядывает, да от мысли, что жрицу увидать могут, опять злиться начал. А как рассердился, так сразу и нахмурился. И чего, спрашивается, взъелся? Ни жена, ни полюбовница, ни сестра родная, к чему для чести бабы чужой стражем быть? Обернулся Арнард. А как на Эрин взглянул, так и замер зачарованный.

А она уж и исподнее скинула, косу тугую распустила, волосы-то волной тяжелой на плечи упали, да плащом рассыпались, тело белое поджарое скрыли. Да вот подняла руки жрица, волосы собирая, да и открыла, что от взора скрыто было. Скрутила в жгут волосы Эрин, на макушке в узел свернула, да так в воду и шагнула.

Глядит князь на тело ладное, на грудь полную, что на мгновение показалась. На спину крепкую, да на ноги стройные, а самому жарко сделалось. Пот со лба утер, да и шагнул поближе. А жрица-то рыбкой юркой в воде поплыла, нырнула и совсем с глаз скрылась. Совсем уж к воде подошел Арнард, взглядом Эрин ищет. А как показалась она, так и выдохнул с облегчением. Не свела ноги вода холодная, не потонула жрица.

А волосы уж и рассыпались, по воде поплыли, вокруг Эрин на ряби колыхаются. Не баба, а водяница настоящая. Привстала в воде, где дно нащупала, по телу руками повела, грязь с кожи смывая. А Арн за ладонью следит, глаз не сводит. Уж и не юнец давно, а взор отвести не может. Так и тянет душа, так и манит тело жрицыно, да глаза ее синие, что на небо летнее цветом похожи. Забилось сердце взволновано, дыханье вдруг сбилось. Прижал руку к груди Арнард, да и застыл так, себя слушая. И ни зла в нем нет, ни ярости, любованье одно только.

Вновь под воду нырнула жрица, да со смехом веселым вынырнула, будто и озеро холодное вокруг, а луг лесной, цветами усеянный. Не в плену будто, а на воле вольной. Тут и сам князь улыбнулся, да вдруг снова вздрогнул. Вспомнился ему луг лесной, и сидит он в траве будто, а позади девка тихо смеется, да ладонями узкими глаза ему закрывает.

«Угадай, кто?» — спрашивает.

— Голубка моя нежная, — да не в памяти, взаправду ответил.

А как сказал, так глаза и распахнул, на жрицу глянул. А она из воды выходит, руками груди прикрыла, да на него смотрит укоризненно.

— Опять пялишься.

Глядит князь, покрылась Эрин кожей гусиной. Скинул плащ свой, да ей на плечи набросил.

— А сказала — не озябнешь, — говорит, а сам улыбается. Да вдруг к груди и прижал.

Она и ахнула, лицо к нему подняла, в глаза заглядывает. А Арн уж не в глаза смотрит, на губы приоткрытые. Не сдержался князь, к устам манящим прижался, обжег поцелуем. Эринка и затихла, глаза закрыла да стук мужниного сердца слушает. Признал ли друг ненаглядный? А он уж в сторону отодвинулся, да сказал с улыбкой:

— Колдовка, ты жрица, как есть колдовка. Приворожить хочешь?

— Не ворожба это, Арнард, — Эрин ответила, да вздох тяжкий спрятала. Не пришло время, стало быть.

— Одевайся, застынешь, — сказал пресветлый и отвернулся.

А пока одевалась, всё прислушивался, да видение последнее вспоминал. Что творится с ним, раздумывал. Что за девка ему мерещится? Да и Михай вдруг не вороном казаться стал. И имя это взял откуда, коль само с языка сорвалось? Видать, знал такого, вот и птицу знакомо назвал. Да только, что Михай, что девка синеглазые, выходит, в одно время с ним рядом были. А когда то время было, уж и сам не вспомнит.

— Оделась я, — сказала Эрин да рядом и встала.

— Там уж остыло всё, — сказал зачем-то. — Нужно заново к кашеварам идти.

— Так и сходим, давай. Чай, ноги не отвалятся, — с улыбкой ему Эрин ответила.

А улыбка-то, будто солнышко ясное, день еще ярче сделала. Ох, и ладно на душе мятежной от улыбки этой стало, о думах позабылось. Тепло со жрицей рядом, словно у огня присел, да руки к нему протянул. И дух лесной еще ясней стал, так и кружит голову княжью. Уж и сам не знает, что сделать ему хочется, то ли рассмеяться заливисто, то ли к себе Эрин прижать. И понять не может, отчего на сердце легко делается, отчего отпускать ее впредь от себя не хочется. Сколько баб за годы эти было, а ни одна сердца не тронула, но одна тепла легкого не дала. И любили его, и заботились, и слова жаркие говорили, а жрица старшая без слов да признаний жизнь раскрасила. А что вредная, да на язык бойкая, так то за радость кажется. Ни на кого она не похожа, а будто знал столетие целое.

— Пойдем к кашеварам, — сказал князь, а голос-то хрипом в горле отдался. Вот и добавил он снова: — Колдовка.

Вернулись в стан, к кашеварам пришли, а те опять черпаки пороняли. Второй раз уж господин приходит, да всё за день один. А на лице его хмуром безрадостном улыбка светла сияет. Да не взгляд с бабы синеглазой взгляда не сводит. А она-то к котлу нос сунула, головой покачала, да и спросила вдруг:

— На воронах что ль похлебку варите?

Тут господин и вовсе смеяться начал, даже слезы с глаз смахнул. Сам о таком недавно спрашивал, вот и развеселился князюшка.

— Что несешь, дура? — кашевар обиделся, да как сказал, так и обмер.

Оборвался смех Арнарда, взглядом жгучим кашевара обжег. Бабу себе за спину задвинул да на дурака и надвинулся. Охнула Эрин, на плечо ладонь положила:

— Шутила я, оставь их, Арнард.

— Указывать мне будешь? — спросил ее князь пресветлый.

— Да что ты, господин высокородный, кто ж тебе указ-то будет?

И вроде покорно ответила, да издевкой слова ее показались.

— Заново трапезу мне в шатер несите, — велел пресветлый да к жрице и обернулся.

А она уж на груди руки сложила, бровь тонкую изломила с насмешкой. Ну, что за баба? Злыдня чистая. Поглядел на небо Арнард, да снова ворону кулаку погрозил. А тот и каркнул с неба, на угрозу ответил.

— В шатре твоем уж трапеза, — кашевары ответили.

— И то ладно.

Взял Эрин за руку, да и повел за собой. Идет, а злость из души, словно ветром уносит. Не выходит у Арнарда на жрицу злобу таить. Вот и остыл быстро. В шатер уж спокойный входил, а как вошел, так слово бранное и вырвалось. Сидит за столом Эйна постылая, господина у мисок с похлебкой горячей поджидает. Обернулся, Эрин ворона за собою манит. За шатром осталась, руку Михаю вытянула.

— Прости ли Эйну свою?

Подошла к нему наложница, руками шею обвила, да телом всем к телу княжескому прижалась.

— А уж я по тебе соскучилась, господин ненаглядный.

Отрывать ее руки от шеи стал, да она крепче-крепкого вцепилась, будто врасти готовая. Тут Эрин в шатер и вернулась. Глаза-то синие, как озера огромными стали. Глядит на бабу нахальную, что к мужу ее льнет, стыд и совесть забывши. Засучила рукава жрица старшая, да за косу белую Эйну бесстыжую ухватила.

— Ах, ты, охальница! Ты почто на мужика чужого кинулась, почто срамом дом честный позоришь?

Позабылось уж, что в шатре стоят, да про то, что жена есть, и сам Арнард не помнит. Да только гнев жгучий слепит жрицу, да ревность черная душу грызет. Вот и потащила к выходу Эйну, да пинком на улицу выгнала.

— Еще раз явишься, без косы и глаз оставлю, гадина подлая.

Обернулась, руки в бока уперла, на мужа глянула, да кулаком так в нос и ткнула:

— Я тебе, блудадей проклятый!

Опешил Арнард. И от гнева жрицыного, да от угроз ее гневных.

— И когда женой обзавелся? — задумчиво спрашивает.

— А как без платья увидел, так, считай, и женился, — ответила Эрин да к столу и направилась. Сама на стул уселась, да мужу, не глядя, велела:

— Есть садись.

— Кулаком еще по столу вдарь, — усмехается Арнард, она и вдарила. Да так, что миски с ложками подпрыгнули.

И вроде бранить жрицу надобно, а князю весело. Опять рассмеялся, да за стол послушно и сел. Лепешку пресную пополам разломил, да половину Эрин и протянул. Взяла, не поморщилась, лишь сердито фыркнула, да за трапезу принялась, в голове Ариду благословляя. Вслух не стала, чтоб мужа прежде времени не сердить. Ее злости на двоих хватает.