Глава 7

Расстелила ночка темная по небу покров черный, да на землю края свесила. Лес и поле укутала, спать людей да зверей отправила. Одеяла теплые на постелях в домах людских поправила, норы звериные покоем одарила, да птиц ночных грезу сладкую стеречь послала. Вот и ухают филин с совою, злые сны отгоняя, да сверчок звонкий за печкой добрые зовет. А чтоб самой красой любоваться, звезды ясные по небу рассыпала. Теперь и гуляет посередь них, на землю поглядывает, да чтоб все ладно было, следит.

Вот и в стане царском тьма колдовская ночною сменилась. Выступать-то по утру, вот и отсыпаются ратники, к кровавой сечи готовятся. А пока сны глядят о доме родном, о жене да матушке, что мужиков своих заждались, да о земле родной позаброшенной. Мужикам бы в поле выйти, или в реку чистую с головой нырнуть, иль жену любимую к сердцу прижать, да деток своих мудрости отцовской выучить. А они на стороне чужой да не свою землю топчут, царю победу добыть стараются, чтоб веру черную мог и тут засеять, да снять всходы поганые. Только нет у них воли домой уйти, да от бога черного отказаться, вот и маются души плененные, о доме родной с тоской вспоминают.

Не спится лишь царю Алвору, думу свою думает, на шатер помощника верного поглядывает. Ох, и не по нраву царю баба новая, что Арнард с собой привез. Оживает с ней друг околдованный, душой отогревается, а то величеству без надобности. Ему воин прежний нужен. Чтобы не было у него слабости, да сердца живого, одна лишь пустота в груди, чарами злыми полная. Вот и маетно Алвору, что делать дальше решает.

А в шатре его Эйна изгнанная рыдает, по Арнарду тоскует, да от страха заходится. Не исполнила воли царской, не прибрала к рукам помощника его верного. Уж другая в шатре живет, господина любимого своим называет да являться пред ним не велит. А он-то и смолчал, как гнать баба новая Эйну стала. Смотрел с ухмылкою, да не на полюбовницу прежнюю, а на Уну синеглазую, с нее глаз не сводил. Вот и горько наложнице, что уж ложа прежнего не займет, да господина своего не утешит.

Слушает ее стоны Алвор, да о своем думает. А как надумал, так в шатер свой и воротился, прямо к Эйне пошел. Глядит на нее несчастную, бороду поглаживает. Хоть и послушный подарочек вышел, да умом глупый. Однако ж, что скажут, то и сделает, тем и выгодный. Вот выгоду-то свою царь упускать и не хочет.

— Что скулишь, будто псина бездомная? Прозевала полюбовничка, теперь слезьми обливаешься. А что сопернице-то месть страшную сделать, не думаешь.

— Да как же, царь великий? — Эйна спросила. — Как же косу ей драть, коль она меня в узел одной рукой свернула да за порог и выкинула? Еще и пинка дала ратникам на забаву. А господин-то и не вступился вовсе, будто и не видел, что со мной сделали.

— Дура ты, Эйна. Как есть дура, — качает головой Алвор. — Мне тут склоки бабьи без надобности. По-иному ударить можно.

— Научи, царь великий! — так Эйна и вскинулась. — Всё, что скажешь, сделаю, только верни ты мне господина моего любимого!

— Коли выйдет всё, так прежним Арнард сделается, да еще послушней станет. Я говорить стану, а ты на нос себе наматывай, да науку мою запоминай…

А пока заговорщики в шатре царском шепчутся, в другом шатре мирно всё да благостно. Спит сном честным Арнард, да в кои веки без просыпу. Только на заре утренней сон тревожный привиделся. Река глубокая, да мост деревянный. И стоит он будто на берегу реки неизвестной, да в воду смотрит. Ох, и тяжко ему, ох, и горестно. Застонал князь пресветлый, головой во сне мотнул, да и вскрикнул:

— Эринушка!

— Здесь я, ненаглядный мой.

Открыл глаза, а над ним жрица склонилась, рукой ласковой по щеке гладит. А на устах улыбка добрая, и глаза светом тайным наполнены, будто душа сквозь них светится. Глядит на нее Арнард, а сам понять не может, то ль во сне ответ услышал, то ль и вправду было, да ненаглядным его Эрин назвала.

— То всё сон, Арнард, — говорит ему жрица тихо. — Прошел уж, не воротится.

— Каждую ночь его вижу, пока царь снадобья своего не даст, — князь ей отвечает. — Реку вижу быструю, да мост деревянный. И будто на дне реки этой душа моя покоится, за собой зовет. И имя одно всё выкрикиваю, зову ту, что в реке покоится. Как тебя, ее звали, жрица.

— Помнишь, стало быть, — то ли спросила, то ли сама себе ответила.

— Сон помню. Как не запомнить, что год за годом вижу? А что в жизни было, как отрезано.

— Еще что помнишь?

Хотела Эрин на ноги подняться, да не отпустил князь, запястье сжал да на себя потянул. Вот и упала на грудь крепкую, да вставать не спешит. Глядит в глаза дымные, в рассветном свете совсем темные, наглядеться не может. Так и хочется ей к устам желанным прижаться, да первой не решается, ждет, что Арнард сделает. А он жрицу-то и перевернул, уложил с собой рядом, да сам сверху склонился. Да по лицу ее взглядом жарким блуждает, оторваться сил нет.

— Кто ты? — спрашивает.

— Эрин я, жрица старшая, — она отвечает. — А до того княгиней пресветлой была, да недолго. А до княгини в девках простых ходила, в деревне Озерной жила.

— Озерная, — глаза прикрыл Арнард, задумался, словно слово знакомое слышит. — А княгиней как стала?

— Да как девка простая княгиней пресветлой стать могла? За князя пресветлого замуж вышла. По любви взял, у другого отбил, сына кузнецова. Так со свадьбы чужой своей женой и увез. А как в город княжеский приехали, у няньки оставил, с глаз отца подалее. И сестрица его мне помощницей стала. Пока с нечистью поганой муж мой разбирался, от отца родного прикрыла.

— А дальше, что было?

— А дальше с мужем так и не свиделись. Князь старший от меня сына избавить решил.

— Сын и позволил?

— Не позволил, да сделать уж ничего не смог. Не было его, пока лиходейство творилось. Как вернулся, уже поздно стало.

— И защиты не было?

— Были охранники, мужем приставленные. Да только что охранники супротив князя с приспешниками сделать могут? Вот и не справились. Один лишь помочь, чем смог, сумел. Доброе дело сделал, чтоб не мучилась.

— А князь что же, муж который?

— А муж мой любимый отца не простил, от рода отрекся да прочь ушел, с тех пор и не виделись. И сказать я ему не успела главного, и о том, где скрылась не передала. Да и передать уж кому не было. Скор оказался князюшка на решения, в тот же день, как узнал, так прочь и отправился, вестей по себе не оставил. Да и кому оставлять было? Коли дядька его еще сам не вернулся, а сестра отцу подвластная. Ему горе глаза застило, от беды своей сбежать захотел, а про то, что жена его живехонькая дожидается, не узнал даже. Вот и стала я жрицей Аридиной, так жизнь и проживаю, да о муже любимом тоскую. Всё жду, что воротится, да скажет: «Голубка моя нежная».

— Голубка моя нежная, — эхом князь отозвался. — Так и я девку с глазами синими в виденье вчера называл. Была, стало быть, в жизни моей похожая. И на коне ее вез, и в лесу на лугу цветущем сидел, а она мне глаза руками закрывала да смеялась весело. И имя-то одно всё в голове вертится. Эринкой ее, выходит, звали. И Михая вспомнил, чьим именем ворона верного назвал. Да только в тумане все, ни лиц толком, не мест не вижу. И что случилось со мной, того тоже упомнить не могу.

Да что ж ты, князюшка, всё по краю ходишь, да не в ту сторону оборачиваешься? Вот ведь память твоя, под боком лежит, глазами знакомыми смотрит. И имя есть, и облик любимый, да только годы в беспамятстве, да река проклятая с мостом деревянным одно с другим сложить не дают, да к прошлому воротиться. Вот и блуждает впотьмах, что перед носом есть, увидеть не может.

— А князь твой слаб, видать, оказался, коли бросил всё, да ушел восвояси.

— Да где же слаб, Арнард? Был бы слаб, при отце-душегубе жить остался, да волю его дальше исполнял. А он простить дела черного не смог, вот от рода своего и отказался, да богов великих проклял.

Сказала и глядит на мужа, ждет, что ответит.

— Вот и я в богов не верую и рода-племени не знаю. Похожи, видать, мы с мужем твоим.

— На одно лицо, сокол ясный. И ростом и статью. На тебя гляжу, а его вижу. — Да и прошептала, так что сердце князюшки замерло: — Ненаглядный мой…

— Голубка моя нежная, — Арнард ответил да к устам ее поцелуем долгим прижался.

Ох, и сладость горькая. И целует так, что сердце заходится, да не жену родную, а еще одну полюбовницу. Да только ведь, что знает Эрин, что теперь-то поцелуй правильный, кому надо его дарит, вот и не стала противиться. Сама о том уж душой истосковалась, да телом жарким. Вот и обняла сама мужа любимого, на ласку ответила. В волосах темных пальцами запуталась, шелк их прежний ощутила.

— Арн мой, — шепчет, — заждалась уж, любимый мой.

Он и отпрянул, да взглянул хмуро.

— Не меня целуешь, Эрин, мужа своего. Такого мне не надобно. — Да и встал с постели узкой.

— Так ведь и ты девке синеглазой поцелуй дарил, — жрица ответила. — В чем вина моя, воин меченный?

— Арнард я, так и зови. Не пес приблудный, чтоб клички давали.

— Нет у тебя ни рода, ни племени, да и прошлого нет, один царь с чарами черными да волей своей. Кто же ты, Арнард?

Обернулся он к жрице, глянул сурово, да из шатра-то и вышел. Стоит на прохладе утренней в рубахе одной, не поежится. На рассвет новый смотрит да думает. Опять права жрица старшая. Нет у него дома родного, один лишь дворец богатый, царем подаренный, да шатер походный, в нем жизнь свою проживает, как пес в конуре. И как пес родни не знает. Кто отец был, кто матушка? Да и сам как к Алвору попал, как познакомились? Сам царь сказывал, что в дороге раненного подобрал, да у себя приветил. Выходил, вылечил да другом себе сделал. Вот и служит верно ему Арнард… будто пес приблудный, что от хозяина добро увидел.

Поглядел на шатер царский, уж зайти хотел к величеству, да передумал. Глаза закрыл, лицо ветру прохладному подставил, а в голове видение новое. Будто во дворце он большом, да перед троном высоким склонился. А на троне том не Алвор сидит. И одет по другому, и корона иная, из злата отлитая. А подле трона шут лежит веселый, да ему, Арнарду, рукой машет:

«Явился, голубчик, владыке кланяешься. А батька-то тебя уж заждался…»

— Владыка, — шепчет Арнард.

Выходит, другому государю служил, у самого трона стоял, да кланялся с почтением, а ему владыка в ответ улыбался. Стало быть, приближен был. Так выходит, и род был высокий, коль во дворце государевом за своего приняли. А потом иное вспомнилось — письмо из дома родного, сестрицей писанное.

— Арника, сестра любимая.

Вздрогнул тут князь да назад воротился. Глядит на жрицу, а он уж порядок наводит. Постелю сложила, да лицо водой холодной умывает. После косу расплела да и огляделась, расчесаться нечем. Усмехнулся Арнард, гребень из сундука походного достал да Эрин и сунул.

— Держи, жрица старшая, краше всех будешь.

— Эринкой зови, сам из жриц меня спровадил, — с улыбкой ответила, а князю по сердцу, будто ножом резанула.

Головой мотнул, да себя приводить в порядок принялся.

— Уной назвалась, вот ей и будешь.

— Так то ж для всех, а тебе мое имя ведомо.

Опять глядят друг на друга пытливо. То ли ссору новую затеять, то ли посмеяться весело, да так и не решили, молча, друг от дружки отвернулись. Эрин свои дела продолжает, а князь о письме от сестры думает. Что писала ему она? Вроде вести тревожные, будто горе дома случилось…

— О чем, Арнард, задумался? Может, чего вспомнилось?

— Брат мой старший пропал, — князь ответил, да и сам обомлел. К жрице обернулся, глядит на нее, а сам дальше думает, да имя брата вспомнилось: — Стигнард. А ведь и верно, Стигнардом брата зовут. А сестрицу Арникою.

— А род свой вспомнил ли?

Покачал головой Арнард, за меч свой взялся, да снова на жрицу и посмотрел.

— Странно это, — говорит. — В темницу кинули, а оружие оставили, да бежать никто не мешал. Одна охранница и та без оружия. А до того туман в лесу, да жрица одинокая супротив стояла, убить хотела, да не стала. И ворон мой, что мертвым к ногам упал, потом живым живехонек с тобой вернулся.

— Только сейчас додумался? — усмехнулась Эрин.

— И вчера думал, да смятение душу полнило. И сейчас полнит, только сразу смекнул, не с проста себя пленить позволила, для вида противилась. А я в спешке поддался, да пока к стану ехали, понимать начал. Вот и думал, что видения ты насылаешь. Хотел узнать, что дальше будет.

— А сейчас не думаешь?

— И сейчас думаю, да только видения памятью моей становятся. Не чужие, сердце на них откликается. Будто сон тяжелый сбрасываю. А вот тебе почто я сдался? Или царя через меня погубить намерилась? Так ведь зря это, против клятвы своей не пойду. Ворожба не поможет. Хоть и тянет к тебе, а супротив воли своей не пойду.

— А царю не сказал о подозрениях, коль он меня следить за тобой приноравливал, да смертью лютой за противление грозился. И от себя гнать не спешишь.

— Не спешу, — князь отвечает. — Ты рядом, и мне спокойно. Коль и ворожба, то добрая, а я уж давно от добра чужого не грелся. То с верой собачьей смотрят, то со страхом взирают, а то и с ненавистью в спину плюют. А те, что в любви уверяют, на поклон к царю бегают, да всё, что промеж нас было, сказывают. Такой любви мне не надобно.

Подошла к нему Эрин, руки на грудь положила, да в глаза заглядывает.

— Утаи от царя, что вспомнить случилось, и я слова лишнего не скажу. Человек без памяти, что дом сожженный. Нет прошлого, нет и будущего, одним настоящим жить приходится. Ни горестей нет, ни надежды светлой. Тогда жизнь людская полная, когда строится из бревнышек. Одно к одному складывается, да дом целый и вырастает. А в нем и печалям есть место, и радостям. А ты пустой сейчас, Арнард, пепелище одно. Дай душе возродиться, да светом наполнится. Глядишь, и то, чего раньше не видел, узришь.

Глядит на жрицу князюшка, опять прижать к себе хочет, да руки прочь убрал, а сам и спрашивает:

— Так нужна ль мне память, жрица? Коли забыл чего, так на то нужда, может, подвигла? Так зачем мне помнить то, что не хочется? Пойду к Алвору, настоя его выпью, и опять спокойно спать стану, снов страшных не видя, и от чар твоих избавлюсь.

— Да не чары то, Арнард, то жизнь твоя, — ответила Эрин и вздохнула тяжко.

Как к упрямцу пробиться? Как душу пропащую вернуть? Только словом верным, да делом добрым, а еще терпением. Вот и набралась она терпения. А он к жене подошел, за плечи взял, да к макушке щекой прижался. Глаза закрыл да запах леса полной грудью вдыхает. И спокойно Арнарду становится, и на душе легко. Взял бы Эрин за руку, за собой увел, и забыл о войне кровавой да о царе-благодетеле, что от сечи лютой вздохнуть не дает, все дальше гонит. Тут и понял пресветлый, что устал уж он воевать, что иного сердцу надобно, о покое просит.

— Готов ли, Арнард?

Глаза открыл, а в шатер Алвор заглядывает. Вот и отступил от Эрин, государю поклонился.

— Готов, царь великий.

— За бабу свою не волнуйся, сам пригляжу, — царь обещает, да только сердце Арнарда вдруг тревогой черной сжало. Вот и ответил Алвору, как раньше не говорил:

— Того не надобно. С собой возьму.

— На сечу возьмешь? — царь удивился. — Неужто бабу под мечи поставишь?

— Под мечи не поставлю, — ответил князюшка. — А что с ней делать, сам разберусь.

Усмехнулся Алвор, по Эрин взглядом скользнул, да из шатра вышел. А как ушел царь, так Арнард к жрице обернулся. Глядит, губы кусает, думает. А как надумал, так и сказал ей:

— Отпущу я тебя. Как от стана отъедем, так вольной считать себя можешь. Куда хочешь, скройся, только подалее от меня держись и от Алвора, тем паче.

— А коли останусь? — Эрин спрашивает.

— Сам гнать стану, — Арнард ей отвечает. — Коль придется, то конями погоню, но в стан ты больше не вернешься, на глаза царю не покажешься. Не верю я, что трогать не станет, а мне смерти твоей не надобно. Уходи, колдовка, да назад дорогу позабудь. Хочешь, за душу мою пропащую богине своей молись, может тебя и послушается. А я, что должно, делать стану.

Покачала головой жрица, сама князюшку обняла да к груди прижалась. Отпускать не хочется, да удержать-то, против воли не удержишь. Ежели снова пленит, осерчает Арнард, против нее гневом наполнится. Пусть уж своим чередом всё идет. Глядишь, очнется муж любимый, а она рядом останется. Пусть незримой ему, а под приглядом держать будет. Есть на то у ней умения. Вот и не стала спорить Эрин.

— Как скажешь, Арнард, так и сделаю. И Ариде молиться буду, и свечу для тебя зажгу, как велят обычаи.

Улыбнулся князь, голову Эрин ладонями сжал несильно да в глаза заглянул:

— Да свечу-то зачем?

— Чтоб дорогу назад сыскать мог, — ответила.

— Неужто ждать меня станешь? Ведь чужой совсем, не муж любимый.

— Вот вернешься и мужем станешь.

— И обиду простишь? Ведь ударил тебя, жрица.

— Меня жизнь сильнее била. Твой удар, что укус комариный. Да и сама я того хотела, сама голову подставила. А коль не подставила б, так ведь и не поверил бы, с собой не забрал.

Усмехнулся Арнард, головой покачал.

— Только к чему всё это? И на царя не напала, ни меня на то уговаривать не стала, всё обо мне да о жизни своей говорила. Стыдила да вредничала, порядки свои устанавливала, а зачем пришла, так и не сказала. Еще и ворона в помощники взяла.

— За тобой я шла, Арнард, за тобой одним.

— Да зачем же?! Иль… признала меня? Так выходит? Ведь убить в том лесу собиралась, да вдруг раздумала. И меч мне оставила, и ворона вернула, и со мной отправилась, и на Эйну орлицей кинулась… На меня со злостью смотрела, будто виновен в чем-то. Неужто и вправду… Эринка.

Сказал, а имя заветное стоном надсадным вырвалось. Она уж рот открыла, ответить хотела, да тут рог крикливый в седло призвал.

— Ты ль та девка, кого на коне вез, да на лугу со мной смеялась? Ответь!

— И глаза у меня синие, и волосы, что орех спелый, и имя мне Эрин. Вот и думай сам, Арнард, складывать, ты с детства обучен.

— А река? Отчего мне река страшная сниться? Отчего я имя одно выкрикиваю?

— Арнард! — Осерчал царь, вот и крикнул грозно, ответить жрице не дал.

— Коль от Алвора затаишься, сам себя найдешь вскорости, — шепнула ему Эрин жарко, да устами к устам прижалась коротко. — А я ждать тебя стану, — и опять прошептала ласково: — Ненаглядный мой.

Да первой из шатра вышла. Вздохнул князюшка, руку к груди прижал. Смешалось всё в голове пресветлого. Подумать бы ему хорошенько, да Алвор торопит. Опомнился Арнард, за Эрин последовал. Взглядом зорким огляделся, будто коршун голубку выглядывая, да и приметил ее. Стоит жрица старшая, на небо серое смотрит, а над головой ее Михай кружит, покрикивает. То ли о беде предупреждает, то ли прощается. А недалече Алвор пристроился, за Эрин взглядом недобрым следит. И где ворон настоящий: в небе летает, или на земле стоит — еще понять надобно. Ох, и не знаком вдруг князю царь его показался. На меч невольно взглянул, а лев глазами синими светит, врага подсказывает. Да только и Эрин и Алвор рядом стоят, вот и не вышло с подсказкой разобраться. Сразу и жрицу в подвохе заподозрил, а вдруг и наморочила? Кому верить-то? Уму иль сердцу?

Тут царь к нему и обернулся, улыбкой приветливой осветился.

— Ждать себя заставляешь, Арнард. Уж и ратники в седлах сидят, да тебя поджидают. Прежде расторопней был, а как с Уной связался, так и службу забывать начал.

— Обо всем помню, царь великий, — Арнард ответил.

Повелел двух коней привести. Одного для себя, другого для жрицы. Забралась она в седло лихо, сноровки уж скрывать не стала. Следом Арнард на своего коня сел, хотел поводья тронуть, да тут Эйна из шатра царского вышла, чарку золотую вынесла. Взял из рук ее чарку Алвор да Арнарду протянул.

— Испей, друг верный, на дорогу трудную. Не усталости тебе не будет, не мыслей ненужных.

— Вот уж ко времени, — князь усмехнулся, да на Эрин глянул.

Поджала губы жрица, на царя недобро смотрит. А Эйна на нее глядит насмешливо, да так и ахнула, когда соперница по руке Арнарда ударила, тот лишь чарку взять успел. А сама-то рот ладонь прикрыла:

— Ох, простите, люди добрые, неуклюжая я. Конь дернулся, и я с ним. Не серчай, царь великий, вели новую чарку налить. А велишь, сама за ней сбегаю, где взять, только скажи.

— Обойдусь без чарки, — Арнард ответил, да поводья перехватил. — И без того выспался сладко, да мысли из головы в деле ратном сами выветрятся.

А царь Алвор на Эрин глядит, будто смерти желает. Злой взгляд у государя черного, так и сжег бы до пепла, коль огнем был. А жрица головой лишь качает, да вздыхает повинно, и на Эйну сама с усмешкой поглядывает. А та кулаки сжимает, да сделать ничего не может.

Махнул рукой Арнард, коня Эрин за собой потянул. А как из стана выехала, да впереди рати грозной пристроились, так и сказал жрице князь пресветлый:

— Свободна ты, Эрин. Лети, как ветер вольный, да обо мне позабудь.

— Сомневаешься, — улыбнулась жрица, а у самой горечь в глазах плещется. — Ничего, придет время, уйдут сомнения, а я рядом буду. Вот тогда прогонять и станешь. А пока лети, сокол ясный, да я всё одно в час трудный рядом встану. Прощаться не стану, как обычай велит.

Развернула коня, да прочь помчалась. Поглядел ей в спину Арнард, да с тоской и вздохнул, а слова-то сами собой вырвались:

— Лети, голубка моя нежная, да скорей возвращайся.