Глава 8

Ой, ты лес густой, лес дремучий, будто рать великая. Стоят елки да сосенки пики к небу вздымают. Дуб да ясень могучие, как богатыри древние, стоят не шелохнутся, корнями за землю держатся. А березки с осинами, что бабы голосистые на ветру стонут, к богам великим взывают. Есть в той рати лазутчики: ежи да зайцы прыткие. Есть и стражи строгие — медведи с волками злыми. А коль надо коварством да хитростью взять, так то лисы за дело берутся.

Нет у земли родной защитников лучше, нет охраны надежнее. Мужиков-то владыка к себе в подмогу созвал, княжества обездолил, да лес великий никто с места подвинуть не может. Ни владыка, ни ветер, ни даже дух черный. А в помощниках лесу реки широкие, да болота топкие. Как могут рать вражью задерживают, дают людям добрым вместе собраться, да деток малых со стариками слабыми с глаз долой убрать.

Вот и град стольный на земле Эльгидов к защите готовится, мужиков оставшихся к стенам своим призывает. Идут пахари да охотники, рыбаки и кузнечных дел мастера. Кто с мечом, кто с луком верным, а кто и с топором острым. А бабы-то с детишками малыми, да девки со стариками древними по домам своим прячутся, колы и вилы к защите готовят. За так никто пропадать не желает. Пусть разок, да ударить по ворогу лютому, пустить ему кровь горячую. Чтоб запомнили захватчики — нет им здесь милости, одно лишь презрение, да людская ненависть. Вот и точат серпы да ножи люди простые.

Всё ближе рать несметная, рать черная да страшная. И нет у той рати ни жалости, ни души светлой. Уж сколько дорог ими исхожено, мечи давно к рукам приросли, да всё не остановятся. Гонит их царь поганый, вздохнуть не дает. Вот и кипит в душах воинов чужих злоба лютая. И рады бы назад повернуть, да нет на то волюшки. Что велит Алвор, то и делают, на потребу богу черному кровь людей проливают.

Вот и до града стольного немного осталось, а там и деревня Озерная уж рядом стоит. Затихла деревенька в страхе великом, участи злой ожидая. Мужики к городу идти собираются, дома свои без защиты оставляют. Да только коль врага остановят, так и дома сберегут. Провожают их жены любимые, слезы льют без утайки. Мешочки с камешками к поясам подвязывают, чтоб Жизни подать смогли, от Смерти спасаясь. Уж рубахи мужиков от слез бабьих мокрыми стали, да жены-то всё не отцепятся. Не в путь дорогу — на погибель мужей отправляют. Вот и стонут, бедные, к Ариде-матушке взывают.

Оторвали мужики от шей баб своих, в седла запрыгнули, да вперед уж тронулись, только глядят, а навстречу идет им жрица Аридина, руки над головой вздымает.

— Стойте, люди добрые, пришла я к вам с помощью.

Подошла ближе жрица старшая, по лицам суровым взглядом мазнула, да до земли вдруг перед Веретом и склонилась:

— Здравствуй, батюшка. Дочь я твоя младшая.

Верет тут рукой и махнул, будто морок отгоняя. Глаза протер да снова на Эрин глянул. Стоит перед ним жрица старшая, в одежды ратные одетая. По бокам мечи висят острые, на груди око Матушки светом зеленым сияет. Волосы в косу собраны, да ремешком кожаным перевязаны. А волосы-то цветом, что орех спелый, да глаза, как небо синие. Глядит на отца жрица Аридина, да в очах ее мудрость светится. Нет уж былой мягкости, совсем иной стала.

— Утопла ж ты, дитятко, — слез с коня да шагнул к ней Верет, сам обнять не решается. Смотрит, глаз не сводит, да никак себе поверить не может. — Неужто Эринка моя?

— Я это, батюшка.

— Да как же так, дитятко?

— На всё воля Матушки нашей, вот и меня ее благость коснулась. Ей и служу в благодарность. — А там руки и раскинула: — Обнимешь ли дочь свою, батюшка? Или гневаться станешь, что молчком вдали прожила?

Ох, и трудно отцу-то увериться, что и вправду дитя видит родное. Схоронили уж они с Летой доченьку младшую. И корил себя сколько Верет, ругал за доверие. А после пил крепко, горе свое заливая. Да Лета в светелке дочкиной волком выла, Эринку оплакивая. А вот она и явилась вдруг, да не кто-нибудь, а жрица старшая. Стоит, на отца родного глазами знакомыми смотрит, руки протягивает. Живая…

— Дочка!

Так и прижал к себе Эрин батюшка, глаза пальцем тайком утер. Обняла жрица отца за шею, лицо на плече крепком спрятала, да слезьми и облилась. Ох, ты ж, батюшка родименький, душою любимый. Была дитем малым, на коленях держал, да сказки сказывал. С улыбкой следил за доченькой, душой с ней рос да радовался. От бед лихих да от горестей закрывал кровинушку. А теперь уж иней белый голову серебрить начал, да морщин суровых прибавилось.

— Прости ты меня, батюшка, что таиться пришлось. Не за себя радела, за душу другую, с нами кровью связанную. Ради сына любимого по себе вестей не давала. Думала, будет день радостный, тогда и встретимся, а вон как свидеться довелось.

— Эринка!

Бежит к ней матушка, что наседка твоя, руки, как крылья, раскинула. А вокруг шепоток изумленный слышится:

— Неужто и вправду Эринка воскресла?

Зарыдала мамка, дочь из рук мужниных вырвала. В глаза заглянула, да к сердцу, что сил есть и прижала. То воют бабы, то друг от дружки отпрянут, да глядят с жадностью. Уж и о рати черной забылось, да о времени смутном. Мужики с коней на землю спешились, бабы соседские рты ладонями прикрыли. Тут и сестры бегут родные, и Уна руками машет, да за сердце хватается. Вот оно счастье короткое посередь годины злой.

Дивится народ на чудо такое, да подойти не решается. Вроде и Эринка стоит перед ними, так ведь платье на ней жрицыно. А сестриц на части рвать, да с вопросами лезть не положено.

— Постойте, люди добрые, — отошла от родителей дочь найденная, да опять к народу воззвала. — Не на свидание я к вам сегодня явилась, не для объятий родительских, да слез дочерних. Привела меня беда общая, да дело важное. Нет у нас времени на объятья долгие, враг уж к Эльграду приблизился.

— Да что ж ты хочешь, сестрица старшая?

И рассказала им Эрин о сече Зареченской, чтоб слухи дурные развеять, да страхи лишние прочь отогнать. Пусть знают воины отважные, с кем сразиться придется. Чай, не духи проклятые, а люди обычные, вот и нечего думать напраслину, самим себе разум смущать. Слушают ее люди Озерные, рты пораскрыли, охают. А как дошла до врага плененного, так и возликовали дружно — есть она, правда! А коль Заречинские мужики сумели, так неужто Озерные хуже?! Приосанились воины, мечи крепче сжали. Верят в победу свою, а Эрин того и надобно — дух народный поднять.

А как закончила говорить про победу первую, так к иному делу перешла. Рассказала про место потаенное, где грозу переждать можно. Тут уж мужики совсем оттаяли, с улыбкой благодарственной на жрицу взглянули, да поклон до земли отвесили. Теперь уж и помирать не так страшно, коль дети да родня прочая не в опасности будут.

— Куда ж идти нам, сестрица старшая?

— На озеро Потаенное, — Эрин им отвечает. Охнули люди, да от нее попятились, а жрица сурово брови свела, да кулаки в бока уперла. — Иль не верите вы жрице Аридиной?

— Так духи ж там злые!

— Неприветливые. А как кругами водить станут?

— Не станут, — усмехнулась жрица да на Уну глянула. После за собой подале от всех поманила.

Отошла Эрин к дому соседнему, обернулась к подруге верной, да и замерла, с улыбкой на Уну спешащую глядя. Вот идет баба рыжая, волосы под чепец убраны, руки от работы тяжелой загрубевшие, а глаза, что звезды ясные, так добром и светятся. Со спины посмотришь, не признаешь егозы прежней, а в лицо глянешь, будто в юность светлую вернулась. На устах улыбка робкая, да взгляд-то открытый, в душу самую смотрит.

Обняла подружку Эрин, к сердцу прижала, та и захлюпала.

— Жива ты, Эринушка, жива, родненькая. А уж как сказали, что нет тебя боле, я ж ночей спать не могла, всё себя корила. Не повела бы на озера, не повстречала б ты князя пресветлого, да женой ему не стала. Жила бы женой кузнецовой, да жизни радовалась. Не сгубили бы душу чистую, ни пред кем не виноватую.

Гладит ее по спине жрица, улыбку не прячет. Ох, и радостно Эрин с подругой своей снова свидеться.

— Зря печалилась, Унушка. То судьба моя горькая, но иной мне не надобно. На всё воля богов наших. На роду так написано было: и озеро духово, и Арн мой пресветлый. Не кари себя, Унушка, всё, как нужно, случилось. И муж мне достался, о каком мечтать только можно, пусть недолго, но была я с ним счастлива, а коль будет Заступница милостива, то и снова счастливой стану. Ты-то как проживаешь?

Улыбнулась Уна, слезы стерла, да назад обернулась.

— Вон, Видар мой стоит, сына старшего по головушке треплет, а там дочки мои, а с ними матушка, на руках сына младшего держит. Хорошо живу, подруженька, ладно. Коль не беда бы поганая, так и вовсе плакать не о чем. А теперь вот и ты нашлась, значится, есть правда на свете. Еще б лихо черное миновало, чтобы муж мой любимый живым домой вернулся, да отец в сече лютой не сгинул, тогда и богов бы тревожить не стала.

А как сказала, так снова слезами и залилась. Обняла ее Эрин, да сказала строго:

— Нет времени слезы лить, Унка. Пора за дело браться. Поведешь ты народ на озеро, тебе оно путь отовсюду откроет. Духи примут вас и добры будут. А как на берег выйдите, так ото всех путь-дорожку закроют. Не найти места заветного Алвору пакостному. Хоть до волос седых кружить будет, а не одолеть ему Круга Озерного.

— Ох, и боязно, Эрин, — Уна вздыхает. — Да и как же скарб по лесу-то провести?

— Всё добро здесь останется. С собой детей забирай, да что унести сможешь.

— Да как же дом-то?! — охнула Уна, да жрица старшая глянула строго.

— Не первые вы на озере будете, там уж Заречные обитаются. Приютили их духи, и вас приветят. А за старшего там первак бывший княжеский, сына моего дядька названный. Ты хоть с детьми своими пойдешь, а я кровинку одного спровадила, от беды сберегла. И дом у меня есть, и хозяйство ладное, да всё брошено. Что дороже мне, то и выбрала. А дороже жизнь сыновняя, о нем одном заботой полнюсь. Вот и ты о детях радей. Остальное вернуть можно.

— Сынок у тебя? — Уна ахнула.

— Не о том сейчас, подружка верная. Собирай народ, да веди на озеро, а как лихо минует, так назад и вернетесь.

— Как узнаю я?

— Узнаешь, — Эрин ответила, да назад ко всем и пошла.

А уж люди стоят в волнении, слова жрицы Аридиной ожидают. Кому ж, как ни ей, мудрость Заступницы передать? Вот и велела им Эрин по домам идти, да что нужно с собой собрать. Запричитали бабы глупые, за головы схватились, добра нажитого пожалели. Осерчала Эрин, да и ответила гневно:

— Много ль покойнику надобно? Ему и в земле сырой хорошо лежать, там одной домовины достаточно. И семью свою рядком положите, от родителей до детей малых. А коровы да куры по вам потопчутся. С могилок траву обожрут, да назад ее с другого места выложат. Вот и будете лежать довольные — всё при вас: и хозяйство и живность всякая. А кому мало, так пусть тело его изрубленное у порога в скотник ляжет, будет, чем свиней накормить, опять же забота. А мужики, кому тревога о доме помехой не станет, потом соберут ваши косточки. Вот уж счастливы будут.

Тут старшина воинский кулаком и махнул:

— Верно говорит сестра старшая! Хватит слезы по скотине лить, да о скарбе насущном думать. Дома, коль придется, отстроим наново, а жизнь другую даже боги вернуть не смогут.

Стонут бабы, а мужиков да Эрин послушались. Вот и вышло, что не жены мужей, а мужики баб своих из деревни спровадили. Старики лишь остались древние, за домами чужими, глядеть обещались, да скотину подкармливать. На том хозяйки и успокоились. Повела их Уна, подруге доверившись, по дороге заветной, что сама собой под ноги бросилась. Поглядели им вслед, кто остались, вздохнули с надеждою, да опять на коней сели.

— С вами поеду, — жрица сказала. — Там и сестры мои уж готовятся. Вместе врага встречать станем.

Вот и едет дружина Озерная, за жрицей Аридиной следует. Впереди Эрин на коне черном скачет, что в стане царя Алвора дали, с ней рядом батюшка, о жизни прошедшей расспрашивает. Позади старшина ратный, а после и все остальные. Ох, и лица суровы у воинов, не будет пощады врагу лютому. В глазах решимость застывшая, в кулаках поводья сжаты. А мечам уж в ножнах лежать тесно, так и просятся на волю вольную, посчитать лиходеям головушки.

А как в Эльград приехали, так к дворцу княжьему направились. Здесь уж Эрин за винами скрылась, на глаза князьям показываться не захотела. Озерные-то вкруг нее и сомкнулись, всё без слов поняли. Подошел к ним воевода княжеский, велел на стены встать, да там нести службу ратную.

— Князь уж в поле с ратью нашей отправился, там врага встречать будет. Здесь осталась княгиня пресветлая со своею матушкой, да детьми малыми. Вот их, да людей, что за стенами города спрятались, защищать и будете.

Говорит воевода княжеский, а Эрин на дворец глядит, о прошлом думает. О подвале вспомнилось, где вся правда открылась, да о том, как купец Арн князем Арнардом оказался. Да как снова свиделись, ложь друг дружке простили. И про свадьбу тяжелую, что днем светлым вдруг обернулась. О житье своем в городе Эльгида, да о том, как с мужем была здесь счастлива. А потом о предательстве нянькином, да и вздохнула тяжко. А как вздохнула, так и вздрогнула, руку чужую почуяв.

Обернулась, держит за плечо ее Тилис, жених первый.

— Всё уж минуло, Эринушка, — говорит кузнец тихо. — А что минуло, то быльем поросло.

Улыбнулась ему жрица рассеяно, по руке погладила, да с плеча убрала. На дворец опять посмотрела, да так и охнула. Стоит в воротах княгиня пресветлая, за грудь рукой держится. Тут и спешились воины, пред княгиней склонились. Одна лишь Эрин на коне осталась, на княгиню смотрит, глаз отвести не может. Обернулась тут пресветлая, жрице Аридиной сама поклонилась, да назад во дворец и вернулась.

Опомнилась Эрин, за поводья и дернула, коня повернула. Хотела уж прочь уехать, да кузнец удержал.

— Дозволь слово сказать, Эринушка.

Глядит на него жрица взглядом тревожным. Хотела уж отказать, поскорей от дворца убраться, да передумала. На то она и дочерь Матушкина, чтоб душу каждую выслушать, да покоем одарить благостным. Вот и кивнула она Тилису, да поводья отцу отдала. Обняла его коротко, к груди прижалась:

— Не прощаюсь я, батюшка, как богами велено. Но назад уж вряд ли вернуться успею.

— Благослови тебя Заступница, — отец ей ответил. — Коль дадут боги, свидимся.

— С тобою наша Матушка и боги прочие.

— Благослови нас, доченька.

Попросил Верет, да на колени пред ней опустился, а следом и другие воины, а за ними стражники дворцовые. А там прислуга, да люд прохожий, все пред сестрой старшей склонились. Оглядела их жрица Заступницы, над головой руки вскинула. А с уст ее слова заветные, будто речка неспешная, льются, милость богини желая… Засветилось око Аридино, да сиянье по телу жрицы пустило. Поднялось оно к ладоням раскрытым, да вокруг и разлилось щедро. Потекло ручьями живительными, души накрепко связывая.

— С нами Матушка, — шепчут люди, силу великую чувствуя.

— С нами Арида-заступница.

— И все боги прочие, — Эрин ответила.

А как сияние схлынуло, так Тиля за собой поманила. Идет жрица старшая, прочь от удаляется. А за ней Тилис идет послушно, да всё глядит на Эрин, наглядеться не может. Да нет в его взоре прежней жадности, уж не огонь в них пылает, лишь свеча теплится. Да огонек тот добрый, уж не жжет страстью прежней, лишь грустью тайной полнится.

Вот и скрылись от взоров людских, тут Эрин и обернулась, взглядом с Тилем встретилась. Он за руку взял жрицу, да накрыл сверху ладонью широкой.

— Ну, здравствуй, Эринушка.

— Здравствуй, Тиль, — она отвечает. — Как живешь-поживаешь? Чем душа радуется?

— Ты жива, уже радостно.

— Женат ли, с детишками?

Улыбнулся кузнец, головой кивнул.

— И жена есть, и деток двое. Сынок, да доченька малая — радость отцовская. Моя Эринушка, всю твою любовь ей отдал.

— Не забыл, стало быть, — усмехнулась жрица.

— Не забыл, Эринушка, разве ж такое забудешь, да только в сердце моем и жене моей место нашлось. Она, лебедушка, от всех бед утешила, тоску бесконечную погасить сумела. Ты прости меня, милая, за всё, что сделать успел. Как в огне я был, себя не помнил, будто жизнь, потерять тебя боялся. За то стыдно мне, Эринушка, да уж назад не воротишь, по-иному жизнь не проживешь.

— Не в обиде я, Тиль, — улыбнулась Эрин, да своей ладонью руку Тиля накрыла. — Все обиды речная вода смыла. Иная жизнь у меня, иные заботы. А то, что утешился, так за это мне радостно. И жене твоей, и деткам малым я лишь блага желаю. Будь спокоен, Тиль, нет во мне к тебе ненависти. С миром ступай, да живым оставайся, от того и мне ладно будет.

— Погоди, Эринушка, дай еще погляжу чуточку. — Замолчал Тиль, крепче руку жрицыну сжал, да замялся, спросить не решаясь. А как решился, так в порыве одном и выдохнул: — А муж твой что же? С тобой ли князь Арнард? Сыскал ли жену похороненную?

Опустила глаза Эрин, головой покачала.

— Вот ведь лихо, — вздохнул кузнец, брови нахмурил. — Где ж найти его теперь?

— Недалеко он, Тилис, скоро свидимся. Глядишь, и мне еще счастье выйдет.

— Выйдет, Эринушка, боги милостивы!

— На милость их и уповаю, — улыбнулась жрица, да руку высвободила. — Будь счастливым, Тилис.

— Береги себя, жрица старшая, — попросил кузнец Эрин, она рукой и махнула:

— Живы будем, свидимся.

Уйти уж хотела, да тут ей навстречу бежит княжья прислужница. Пополам сложилась, поклон до земли отвесила.

— Не откажи, сестрица старшая, княгиня пресветлая тебя призывает. О молитве просит да милости.

Возвела к небу очи Эрин, да вздохнула украдкой. Вот дорога ее крюк и сделала, да назад в чертоги княжеские повела. Но, видать, так богам было надобно. А коли велят великие, то не жрице обычной с ними в спор вступать. Как судьба решит, так и сбудется.

— Веди, — говорит прислужнице. — Не откажу я в помощи Матушки.

Так во дворец и направилась. Идет за прислужницей, сама над собой насмехается. То сама пред князьями кланялась, то ровней им стала, а теперь вот ее княгиня о милости просит. Вот уж судьба-судьбинушка, так и плетет свое кружево, нити разные в узор соединяет. Оборвется нитка тонкая, за другую ухватится. И не сыскать ни узлов потаенных, ни петли лишней.

А как вошла во дворец, так и всхлипнула тихо, мужа вдруг представила. Шел он также по лестнице каменной, также рукою перил касался, да вперед поглядывал. Идет Эрин неспешно, об Арне думает. То мальчишкой его видит шустрым, на сына похожим, а то и юнцом горячим. Мог ли подумать Арнард, по дворцу мальцом бегая, какой жизнь его поворот удумает? И думать не мог князь пресветлый, что под стенами града родного с ратью чужой стоять будет. По земле, что хранить обещался, врагом первым пройдет.

— Ох, ты ж, Заступница…

Вздохнула Эрин тихонько да в покои княгини шагнула. А как в двери вошла, так и охнула, чуть с ног не свалилась. Несутся мальчишки шумные, пред собой жрицы не видят. Вихры у них светлые, будто пшеница спелая, да глаза зеленые изумрудами светятся. А уж друг на дружку похожие, словно капли дождя летнего.

— Вот я вам, негодные! — кричит мать строгая, да только остановишь разве ж ветер разгульный?

Рассмеялась Эрин, на племянников мужниных глядя, о сомненьях своих позабыла. А озорники уж очухались. Стоят, носами повинно шмыгают, да недолго им стыда хватило, вновь друг за другом помчались.

— Вот вернется батюшка, уж он вам, проказники, — грозит им матушка, да слова ее, как горох отскакивают.

Обернулась княгиня к Эрин, за детей повиниться хотела, да так и застыла идолом, на жрицу старшую. Так с открытым ртом к ней шаг и сделала, да ладонь к груди прижала. А как приблизилась, ладонью пред лицом махнула. Глаза протерла пресветлая, да так и сказала хрипло:

— Ты прости меня, сестра старшая, да только мне вдруг почудилась, будто вижу покойницу…

— Стало быть, с ней и свиделась, — усмехнулась жрица, да плечи Арники сжала. — Живая я, княгинюшка.

Замахала руками Арника, назад попятилась, покуда на стул тяжело не села. Лицо руками закрыла, посидела немножко. Убрала ладони, стоит жрица на месте прежнем. Тут Арника птицей раненой и вскрикнула:

— Эрин!

— Я это, пресветлая.

Кинулась к ней княгинюшка, за плечи схватила, да вкруг себя обернула, разглядывая.

— И вправду живая, да жрица старшая… А Арн? Где братец мой единственный? С тобой ли, Эрин?

— Недалече уже, — ответила жрица нерадостно.

— Да как же ты выжила?!

— На всё воля богов великих. О чем просить хотела, княгиня пресветлая?

Не слушает ее Арника. Глаза, как угли горящие светятся, да сама в горячке будто.

— Что с Арнардом сталось? Отчего же назад не вернулись? Оставил завет батюшка, чтоб стол княжеский брату отдать, как появится, да владыка властью своей решенье это одобрил. Земля-то Эльгидов, а мы муж мой — наместник…

Глядит на княгинюшку Эрин, а та от волнения вся раскраснелась, будто горячка с пресветлой сделалась. Вот и взяла ее за руку жрица, да улыбнулась ласково, покой Арнике даря.

— Жив твой братец, княгиня. Да вряд ли уж землями править станет…

И замолчала, взор отвела. Хотела спросить ее пресветлая о большем, да в двери гонец постучался. Стоит воин, ликом красный, да дышит тяжко от бега спорого.

— Началось, княгиня пресветлая! Идет сеча лютая! Рать пришла несметная, наших поболее будет. А с ними сам Меченый…

Вскочила тут Эрин, ладонь к губам прижала.

— Спешить мне надобно, пока беды не случилось.

— Ох, богиня Заступница, — охнула пресветлая. — А муж мой, голова бедовая, на погибель свою кинется! Сам пойдет на Меченого, да голову сложит!

Обернулась к ней жрица, руку крепко сжала, да сказала негромко:

— А вот и Арнард пожаловал.

— О чем ты, сестрица старшая?

Нагнулась к ней Эрин, да шепнула на ухо:

— Хочешь ли мужа да брата своих спасти? Коли воли да храбрости хватит, с собой возьму, глядишь, от нас двоих больше толку будет. Авось, кровь родная подскажет.

— Да что случилось ты, сестрица старшая?

— Зачаровали Арна нашего, лишили памяти. Служит царю черному, да волю его безропотно исполняет. Коль пробудить сумеем, спасем душу мятежную, а, ежели богам угодно, то и землю родную. Решайся скорей, княгиня пресветлая, нет у нас времени.

Прижала руки к сердцу Арника, да головой и кивнула. Вышли из покоев жрица с княгинею и побежали, за руки взявшись. А пока по лестнице спускались, туманом легким и обернулись. Понесла Эрин озерная за собой Арнику пресветлую от дворца всё далее. Вот уж и город позади остался, впереди видать поле бранное.

А там Смерть и Жизнь опять игры затеяли, за души людские сражаются. Идет сеча лютая, в крови и криках погрязшая. Стоят насмерть защитники, будто звери дикие во врага вгрызаются. Не хотят пропустить врага черного к стенам высоким Эльграда. Рубятся ратники, боли не чуя. Нет страха в сердцах отчаянных, лишь воля крепкая, да дух сплоченный.

А посередь сечи жестокой сошлись поединщики: князь Герард, наместником ставший, да князь Арнард, себя позабывший. В крови уж Герард, да стоит намертво, сдаваться не хочет. Там, позади, его детушки, да жена любимая, а еще земля Эльгидов, им опорой быть обещался. Вот и бьется князь с противником Меченым. Да стоит Арнард скалой твердокаменной. От нападок легко отбивается, да в ответ свои удары наносит. Тяжко дышит Герард, пот глаза заливает, а сослепу и вовсе без защиты стал. Вот и скинул шлем тяжелый, щит отбросил ненужный, да, как есть, с противником схватился.

Жмет его Арнард, пощады не ведает. Еще мгновение, и упал Герард, а над ним меч острый, на себе несет смерть верную.

— Со мною Бавлин великий, — шепчет князь, землю родную, в кулаке сжавши.

Да вдруг каркнул ворон где-то, и смолкло всё, будто пологом накрылось. Стоит тишь страшная, словно смерть уж пришла неминучая, да только крик женский тут и раздался:

— Стой, Арнард!

Глядит воин меченый, а по полю туман наплывает, за клубами сизыми ратников других прячет. Налетел, да и закрутился знакомо. А в тумане стоит жрица Аридина, мечей не трогает. Смотрит на Арнарда глазами синими, а в глазах-то укор ее светится, да тоска дикая. Так и замер Арнард, меч над врагом занесши. Да тут баба другая из тумана под острие его кинулась, князя собой закрыла, да руки тянет к Арнарду.

— Что ж ты, братец, делаешь?! Или совсем в тебе нет совести? То ведь зять твой, Арнард, отец племянников, да муж сестры единственной. Против дома родного меч из ножен вытянул, по землям Эльгидов идешь, смерть да горе сеешь. Ты ведь защитником быть им должен, а стал погибелью! Опомнись, братец, богами мою!

— А в богов ваших боле не верую, — шепчет воин меченый, да на бабу кричащую смотрит.

А она слова кричит горькие, да за руку брата схватила, губами прижалась.

— Коль душа в тебе еще теплится, вспомни честь свою, Арнард Эльгид, да взгляни, кого погубить собираешься!

Оглянулся Меченый, а туман уж редеть начал. Увидал он стены далекие, и стяги с головой львиною. Да потом на сестрицу свою поглядел. А она уж опять мужа целует, кровь с лица рукавом утирает. Подняла к брату лицо, а он будто с отражением встретился. Так и сложилось вдруг и лицо княгинино, и имя, что со жрицей рядом вспомнилось, вот и позвал голосом хриплым:

— Арника, сестра любимая…

— Я это, братец, — кивает княгиня. — Вместе на свет этот с тобой народились, вместе до срока прожили, да беда лихая разлучила. Не губи ты мужа любимого, оставь мне защитника.

— А вы жену мою жалеть не стали…

Сказал и нахмурился, сам себя не понявши. А сердце Арнарда вдруг бег и ускорило, застучало в груди громко, будто где в набат ударили.

— Эринка!

Да к жрице и обернулся. Глядит в глаза ее дивные, себя в них видит, да того, каким был прежде. Посмотрел на руку дрогнувшую, после пот утер выступивший. А перед глазами день свадебный. «Плети венок, Эринушка», — так слова и вспомнились.

— Вспомнил, сокол ясный?

Туман тут и рассеялся. Стоят ратники, мечи опустивши, глядят ошалело. Кому что в тумане виделось, да сечу-то прекратили. Да не видит того Арнард, на жену одну свою смотрит, глаз отвести боится.

— Неужто и вправду… — да сказать до конца не решился.

Повела рукой Эрин, скрыли клочья сизые Арнику с мужем раненым, в город их унесли. Сама шаг к Арнарду сделала.

— Вспомнил род свой, князюшка?

— Эльгид я, — Арн кивает. — Только всего не упомню.

— А иное само вспомнится, — улыбнулась Эрин да за спину мужу глянула.

А дух-то, что князю защитником был, путы черные стряхивает. Как признал свой род Арнард, так силу сроднику и вернул. Поклонился дух жрице старшей, да плечи свои расправил. Склонила голову Эрин, духа приветствуя, после снова на мужа глянула.

— Останови сечу лютую, вели убраться рати черной, землю родную от гибели верной сохрани.

— Да ведь клятву я дал…

— Земле родной ты раньше клялся. А коли меч супротив своих поднимешь, так я посередь них встану. А ежели сгину в сечи кровавой, обратно вернуть не сумеешь. Вот и думай, муж любимый. Вот тебе бог поганый, да отравитель твой — царь Алвор. А вот сторона родимая, да жена любимая. Как решишь, так и будет. Жизнь или Смерть — чей камешек выпадет?

И отошла в сторону, мечи из ножен достала, ждет решения мужнина. Да и рати ждут обе, свободу от воли Алвора чуют. Поглядел Арнард на меч верный, потом на город далекий, после на воинов, да снова к жене воротился. А в душе его тьма со светом борются. То одна поднажмет, то другая, да бой никак не выиграют. Усмехнулась Эрин, к Арну шагнула, мечи в ножны вложила, да руку мужнину сжала крепко. А на запястье руны и вспыхнули, союз подтверждая.

— Не лгала я, Арнард, чарами не опутывала. Союз наш Бавлин одобрил, да Арида приняла, на то боги благословение дали. Долго блуждал ты, муж любимый, да дорога сама тебя домой привела. Устал уж меч твой верный от крови безвинной, да разум от воли чужой.

Отпустила мужа, назад отошла, да глядит с мольбою. Ну, вспомни же, друг ненаглядный, о любви заветной, да о счастье супружеском. Сколько уж плутать впотьмах можешь? Вот она я, голубка твоя нежная, гляжу на тебя глазами синими, что небу весеннему цветом подобны. Вспомни уста мои сладкие, да руки нежные, и слова, что шептали друг другу. Что глядишь ты в сомнениях, о чем еще думать можешь? Ведь тоскуешь ты, как и я без тебя. Так прижми же к сердцу Эринку забытую, да к устам прижмись поцелуем желанным. А уж я тебя отогрею, да счастье в дом наш верну.

— Арн…

Звякнул меч, в ножны вернувшись. Тут и вздохнула Эрин с улыбкою. Протянула руки к мужу любимому, он и шагнул ей навстречу… Да на стену вдруг и наткнулся. На жену глядит, а в глазах ярость вдруг вспыхнула, да и вскрикнул он зверем раненым:

— Не смей!

Стоит за спиной чернь поганая, на Арнарда глазами белесыми смотрит. Прислал Алвор иного помощника, тот на жрицу полог и накинул. А от духа смрадного, да колдовства черного закатились очи синие, так в дыру черную и провалилась бесчувственной. А воин, что рядом стоял, заговорил голосом царским:

— Значит, так ты слово держишь, Арнард? За добро мое, за ласку отступиться решил? Коли будешь воле моей противиться, на алтарь положу твою Эрин любимую. Ежели хочешь еще с женой увидеться, так и делай, как я велю.

И рассеялись чары черные, тишину тревожную на поле вернуть. Да воин, в ком Алвор прятался, покачнулся, и упал бездыханным на землю. Стоит Арнард, меч в руке сжимает, да туда, где жрица стояла, взглядом пустым глядит. Опустился к нему тут с неба ворон, да и каркнул громко, в разум князя вернул. Вскинул глаза князюшка на Михая верного, а тот уж снова вверх подниматься начал.

— А ведь солгал ты, Алвор. Не видать мне уж Эринушку, коли воли твоей послушаюсь. Ты до капли кровь из нее выпустишь, а мне и тела ее не достанется. Так не будет по-твоему, царь великий. С жизнью расстанусь, а Эринку тебе не отдам!

Приметил коня одинокого, в седло вскочил, да и помчался прочь с поля бранного. А за ним и те потянулись, кому воевать уж поперек горла стало. Коль господин благородный сечу покинул, то и мужику простому тут делать нечего. А кто остался, то отступить поспешил, пока наново рать собирается. Вот и ликуют люди добрые, победе легкой радуясь. Уходит враг проклятый, а ежели воротится, так ему и ответ снова дать сумеют.

Одному лишь Арнарду нет дела ни до рати Алвора, ни до земель Эльгидов. Несет его конь быстроногий, будто на крыльях летит. А с неба ворона путь указывает, куда боги подскажут, туда хозяина и ведет.