Глава 9

А слыхали ль вы, люди добрые, о чудесах невиданных, какими свет белый полнится? Есть на севере птица белая, что с закатом девкой становится, да поет песни сладкие. Кто тех песен послушает, тому тайна откроется, о граде прозрачном, изо льда сделанном. А коль град тот найдешь, то уж вовсе о нужде забыть можно. Ни увечных там нет, ни нищих, все здоровые да богатые ходят. И за главного царь ледяной, что снегами холодными ведает.

А еще есть на свете цветок каменный, посреди гор южных прячется. Да цветок не простой, с силой чудесной, что здоровье дает да бессмертие. Как придешь на заре, да росу соберешь с лепестков цветка каменного, да в ней искупаешься, так и хвори пройдут все, и немочи. А коль глоток росы сделаешь, так и вовсе о смерти забудешь. Мало ль чудес встречается?

Вот и в нашем владычестве чудо есть тайное, от всех сокрытое. Посередь леса запряталось, да взоры чужие отводит. Вокруг него туман колдовской стелется, будто стена неприступная. А стражами духи поставлены, на волшбу гораздые. Охраняют они диво-озеро, никого к берегам не подпустят без надобности. А вокруг озера тайного стоит село шумное. Село мертвое, да живут в нем живые, как было Эрин обещано.

Как пришли сюда люди зареченские, да городские с ними и те еще, кто с окрестных сел поспешил, так и охнули. Стоят дома деревянные, будто только построены. У домов поленницы сложены, а вокруг сады шумят спелые, будто и не весна сейчас, а лету конец. Дымок из труб сизый вьется, а в печах огонь теплится. Ходят люди добрые, в дома заглядывают, да понять не могут — как же так получается? Ни души нет живой, а будто хозяева гостей поджидали. И в чугунках похлебка булькает, и на столах лежит хлеб свежий.

Тут и Арн с Михаем оробели от чуда озерного. Да тут голос тихий послышался:

— Пусть зайдут, Арнард пресветлый, пусть по домам расселятся.

— Ой, дяденька, — вздрогнул малец, да Михая за руку взял. — Будто сказал кто, чтоб селились люди без робости.

Улыбнулся первак бывший да так рукой и крикнул зычно:

— Что стоите, будто телки на выпасе? Заходите в дома, для житья вам они приготовлены.

— А хозяева где? — люди спрашивают.

— На себя посмотрите, вот и хозяева. Как Эрин велела, пока тут остаетесь, дома ваши будут.

И первым в дом ближайшей зашел, да тут с Арном и остался. А за ними народ по другим домам потянулся, да там и приспособились. А то, что лето вокруг, так то даже в радость. И одежку лишнюю скинуть можно, и яблочком румяным похрустеть. А уж ребятне-то радости сколько! Вот и носятся промеж домов высоких, да галдят, что в груди мочи есть. А как люди пришли новые из деревни Озерной, так и им места нашлось. Вот и живут себе, да радуются, что от угрозы страшной спрятались, да за мужиков своим богам молятся, а жрицы заречные им помогают.

Только к озеру их не пускают. Кто направится кто к берегу, так назад к домам и вернется. Один лишь Арнард подойти близко может, да в зеркало озерное заглянуть. Да еще Михая подпускают, когда князь пресветлый задержится, у воды засидится.

— Что вздыхаешь, Арнард? — Михай спрашивает.

— Мамка опять вредничает, то покажется в озере, а то туманом закроется. А мне видеть ее надобно, что живая родименькая, что здорова, не ранена.

— Эрин знает, что делает, она себя в обиду не даст. Мать твоя не абы кто, сама жрица старшая!

— Так ведь не бессмертная, — вздыхает Арн, да опять на воду смотрит.

Притих Арнард младший, загрустил, закручинился. Уж не бежит он с ватагой шумной, не шалит, озорства не думает, да посередь лета зиму стылую чует. По ночам снами тревожными мается, днем бежит к берегу, да так и сидит у озера, матушку выглядывает. Слезы тайком утирает, да зовет шепотом:

— Где ж ты, родимая, куда подевалась? Заждался тебя уж сынок твой беспутный. Ты вернись ко мне, матушка, а я сыном лучше всех тебе стану. Не огорчу тебя, милая, не обижу, да слова лишь хорошие говорить буду. И краса ты у меня ненаглядная, и добрая, а то, что ухи дерешь, так за дело ведь. И не попрекну я больше, хоть совсем оторви, всё стерплю, родненькая. Пусть и нет у нас батюшки, зато матушка одна за всех разом. Ты и жрица моя, и воительница, и мамка ласковая. Уж истосковалась душенька по глазам твоим добрым, да по рукам любящим. Мочи нет, как обнять тебя хочется, а уж страшно как, тут и слов не найду. Да не за себя боюсь, милая, за тебя одну, матушка. Как подумаю, что с мечом супротив врага встала, так душа и заходится. Я ж защитник твой единственный, мужик, хоть и малый, а ты сама на поле бранное вышла. Ты сбереги себя, родненькая, для сына беспутного отрадой останься. Не оставь ты своей кровинушки, поскорее домой возвращайся, а я, что сказал, то и сделаю.

Извелся Арнард, измучился. Глядит на него Михай, сам чуть не плачет, ох, и душу рвет малец горемычный. Ест через силу, спит, да по малу. Уж и веселить его старый старался, и бранился даже, а всё без толку. Тоскует Арнард, а в садах листва желтеть начала, да яблоки спелые на землю посыпались. Дивятся люди скорой осени, да откуда ж знать им, что духи печалятся. Уж и ходят они вокруг Арна малого, да чем помочь и не знают. Вот и стало уныло на озере.

За седмицу листва облетела, да травы пожухли. Затянулось туманом холодным чудо-озеро, потемнела вода стылая. Какая душа у Арнарда, так и вокруг делается. Вот и решили духи его порадовать, да желание заветное исполнить.

— Загадай, — шелест слышится.

— Хочу силу мамкину, — сын пожелал прежде времени, сам не зная, что делает.

Охнули духи, да слово сдержали, передали силу Эрин Арнарду. Заструилась по жилам вода озерная, силу волшебную жалуя. Вскрикнул малец, лицо руками закрыл, да на землю так и повалился. А как утихло всё, так услышал голос тихий:

— Здравствуй, князюшка.

Открыл глаза Арнард, а над ним духи склонились. Вскочил малец на ноги, да прочь кинулся.

— Дядька! — кричит: — Спаси меня, родненький!

Да только духи-то рядом плывут, на шипение Стигнарда руками машут. Не по зубам защитнику души озерные, посильней его будут. Вот и гневается сродник мертвый, да толку в том нет. Была один охранника у Арнарда, стала тысяча. Вот уж нянек мальцу прибавилось, куда тут от них денешься?

Спешит Михай навстречу Арнарду, нож острый в руке держит, да от кого защищать не ведает. Один малец, нет рядом ворога. Вот и встал первак, как вкопанный, в затылка чешет. Подбежал к нему Арн, за спину спрятался, да оттуда и выглянул.

— От кого бежишь, сокол ясный? — Михай спрашивает.

— От них бегу, дяденька, — тычет пальцем Арнард, да только ему одному духи видимы. Потом кулак сжал, да грозить начал: — Чего привязались, проклятые? Уж я вам, — да опять за дядьку скрылся.

— Так ведь никого, — первак удивляется. — Иль шалишь опять, да народ криками мутишь?

— Да как же, дяденька? Вон они гурьбой стоят, да до земли кланяются.

Охнул тут Михай.

— Никак духи озерные? Да чего ж им от тебя надобно?

Тут Сильяна вперед и шагнула. Глядит на мальца глазами черными, да только в нет в них угрозы, одна только мудрость светится.

— Здравствуй, князь ты наш ясный. Не время тебе было знакомиться с нами, да сам того пожелал.

— Еще чего скажешь? — ворчит Арнард, из-за Михая выглянув. — Не звал я вас, сами явились.

— Так мы всегда рядом были, только не видел нас. А как пожелал силу матушки, так тебе тайное открылось. Эрин из Круга была нашего, да силой озера наделена, теперь уж тебе всё отдали.

— Так во мне сила матушки? — охнул малец, да вперед вышел. Подбоченился было, да вдруг и охнул: — А мамка как же?! Она-то что делать теперь станет?

— С ней помощь Аридина, — Сильяна ответила.

Не слушает Арнард, к озеру кинулся. Туман стеной было встал, да малец отмахнулся:

— Прочь пошел, — туман и отпрянул, будто пес нашкодивший. — Покажи мне матушку.

Теперь уж нет воли у озера, скрыть тайну от князя озерного. От чего берегли раньше Арнарда, теперь без прикрас появилось. Глядит малец, как в зеркало, да рот ладонью прикрыл. Стоит его матушка в цепи закована. Оберег Аридин на полу каменном валяется, помочь жрице ничем не может. А сама Эрин к силе озерной взывает, только нет уже силушки, вся сыну досталась.

— Что раньше прятали? — требует Арнард.

И увидел он, как воин с прядью белой мать ударил, да веревками руки-ноги скрутил. А вокруг ворон кружит, на людей поглядывает. Вот и признал воина Арнард, стало быть, Меченый. Закипел тут гнев в душе детской. Сжал Арн кулаки, да по воде ударил. Замутилось тут озеро от ярости княжьей, исчезло видение. Обернулся к духам малец, глядит сурово:

— Почто вы послушались? Почто силу мамкину отдали?

— Что просил, то и сделали, слову своему мы хозяева.

Скривился Арнард, слезы кулаками утирает. Да слезы то злые. На себя Арн яриться, да на духов озерных.

— Поклялся я матушке сыном лучшим стать, а вышло что же? Сам ее Меченому отдал, да помощи озерной лишил. — Да ногой и топнул: — Так не будет же этого! Коль ослабил я матушку, сам спасать и стану. — Махнул рукой Михаю: — Идем со мной, дядька, мне твоя помощь не лишняя. Где мечом, а где словом мудрым подмогой будешь. А противиться станешь, да оплеухи отвешивать, один уйду, не задержишь.

Видать, придется послушаться. Вот и ответил Михай:

— Погоди маленько, за мечом схожу верным.

А как вернулся дядька, так Арн Врата тайные и открыл, как Сильяна велела. Вот и шагнули в Заречное. В селе воин Эрин ударил, здесь путами повязал. Вот и думает Арнард, что тут его матушка. А коль пол был каменный, значит, в храме ее спрятали. Видать, защищала дом Аридин жрица старшая, да тут в плен и попала. Указал на храм Михаю, да вдвоем туда и направились.

Мчит по дороге конь быстроногий, да не конь будто, а птица лихая. И не скачет словно, а летит над землей, ее не касаясь. Несет тот конь седока грозного, тревогой томимого. Уж и сам бы взлетел всадник в небо, да за вороном вслед устремился, только крыльев не дадено. Дали боги людям ноги крепкие, да руки ловкие, а о крыльях позабыли. Вот и летит над землей конь рыжий, сильной рукой подгоняемый. А ворон с неба дорогу указывает.

Давно уж нет города Эльграда, да и тракт пустой позади остался. Свернул конь на дорогу малую, вдоль реки скачет. Вот уж один мост проскакал, да не поехал на ту сторону, дальше мчится. Глядит Арнард на реку, а внутри него лед всё больше крошится, уж последние льдинки остались. И вспоминает он, как здесь уже ехал, да не один, а с попутчиком. Остановил вдруг коня, да назад обернулся:

— А мост ведь первый сломанным был.

Нахмурился князюшка, щеку трет. Вновь коня вскачь пустил, да у моста вдруг и встал, как вкопанный. На землю спрыгнул, да на мост и поднялся. Остановился, глянул на воду, тут ему сон тревожный и вспомнился, что так часто по ночам снился. Вот он берег пологий, а вот и река течет с водой темной. Тут это место, тут всё случилось. Да что только?

Сошел на берег другой князюшка, снова на реку глянул. После назад обернулся, да и спросил у коня подошедшего:

— Отчего тут трава утоптана, будто табун резвился?

А голос мужика незримого ему и ответил:

«Конями гоняли княгинюшку…»

— За что же так с женою моей? — Арнард шепчет, а сам всё глядит на реку. Да на колени так и повалился, руками буйную голову сжал. Вскричала душа мятежная, болью страшной пронзенная: — Эринушка!

Будто ветер лихой налетел на князюшку, закружил его в вихре безжалостном, да обрушилась память недобрая, всё по местам расставляя. Да горе горькое, от которого бежать пытался, прутом каленым в сердце вонзилась. Ослепила князя боль невиданная, да к реке его кинула. Здесь нашла смерть жена любимая, богами подаренная, здесь в великих и разуверился. Нет в них ни добра, ни милости, только пакость да злые намерения.

Хотел уж в воду шагнуть князь пресветлый, свет не взвидевши. Да успел лишь шаг один сделать, как налетел с неба ворон, да по затылку клювом ударил, разум Арну возвращаю. Вот и охнул да на траву тяжко упал, а за грудь и схватился:

— Живая!

А там и вспомнил слова жрицыны, что в стане царском ему о себе сказала. А как осмыслил, что Эрин ему их судьбу поведала, так опять за голову и схватился.

«Скор на решения оказался князюшка».

— Ох, и скор, голубушка, — стонет Арнард. — Да как же сидеть на месте мне было, да тишком тебя оплакивать, коль душа в груди пеплом обернулась? Отказался от рода, от племени, да богов отринул, а спасли тебя боги, выходит, великие? Зря пенял на них, да от храмов лик отворачивал. Ты, вон, Ариде прислужницей стала, а я слуга царю Алвору.

Опомнился Арнард, вскочил на ноги, да коня отловил. Нет ему времени о прошлом печалиться, надо прошлое от гибели верной спасать. Скачет князь пресветлый за вороном, да вспоминать продолжает. И как спас от петли Алвора, и как снадобье выпить согласился, от боли своей убегая. А как вспомнил, так и рассмеялся недобро:

— Ах, ты ж благодетель мой, друг единственный! Нашел меня, стало быть, раненым? Выходил, вылечил, да душой привязался? Всё, что было, с ног на голову поставил, да за беспамятством следил строго. Соглядатаев приставлял, да зельем опаивал, заботой томимый. А выходит, боялся ты, Алвор, что опомнится раб твой обманутый, да служить откажется. Лишил ты меня души измученной, да вместо нее чернь поганую всунул. Был князь пресветлый, стал воин Меченый. Хорош же князюшка вышел! Был земле родной защитником, да с мечом и смертью назад возвернулся. — После голову к небу вскинул, да так и выкрикнул: — Наказал ты меня, Бавлин великий! За мое отречение дал долю злее прежнего, да мое же проклятье ко мне людской ненавистью обернул.

Скачет конь быстроногий, уж из сил выбивается. Промчался мимо скита Аридиного, на большой тракт повернул. А далее село стоит знакомое, домами безлюдными Арнарда встречает. Глядит князюшка, стоит храм Заступницы, да тот самый, где он с Эрин встретился. Вот и застонала душа Арнарда, о свидании вспомнив. Да как жену любимую за горло держал, да убить собирался. Ежели б не ворон верный, так ведь и сделать мог.

Хотел уж мимо проехать, да только увидел ворота в храме открытыми, да коня и остановил. А вдруг сумела сбежать Эринушка, да в доме Заступницы спрятаться? Ведь опять была она в платье жреческом, в нем на поле бранное вышло, да Арнику с собой привела. Вот и спешился князюшка, да к храму направился, а ворон Михай к нему на плечо опустился. Идет к вратам Арнард, у богини прощения просит, да за жизнь жены обретенной от всей души молится. Да войти-то так и не успел.

Вышли из ворот мальчонка малый, да мужик строгий с головой белой, да с мечом острым. Остановились, на князя пресветлого смотрят. А он на них глядит пристально, с места не сдвинется. Так и замерли: Арн малый, да Михай великий, а напротив Арн большой, да Михай маленький. Тут первак бывший за грудь и схватился, князя пресветлого позвать хотел, да малец первым очухался.

— Куда мамку девал, гад ты меченый?!

Так и выкрикнул Арнард младший, на батюшку кинувшись. Позабыл о силе чудной, что у духов выпросил, так кулаками махать и начал. Перехватил старший Арнард руки младшего, да держит крепки. Тут сынок с силой и дернулся. Расползся ворот застегнутый, а оттуда оберег и выпал. Глядит на него князь пресветлый, глаз отвести не может. Его это оберег! Тот самый, что Эринке на прощанье отдал! Вот и спросил он мальца голосом хриплым:

— Откуда тебе оберег достался?

— Не тебе о том спрашивать! — кричит Арнард младший. — То оберег моего батюшки, матушкой при рождении дареный! Говори, куда дел мою матушку, воин проклятый?

Так и охнул князь пресветлый, за грудь схватился. Оберег-то у мальца батюшкин, да только ему хозяином Арнард старший был прежде, вот и выходит, что малец-то:

— Сын единственный!

Вот оно наказание богов отвергнутых. За отступничество прочь отправили, да о том, что счастье за спиной осталось, узнать не позволил. Уж одиннадцать лет скоро будет, как ушел от дома Арнард, собакой бездомной по свету скитался, себя не помня. А в селе Заречном, под охраной Заступницы жена с сыном его дожидались. Позаботились о них боги великие, еще и Михая верного в подмогу дали.

Тут Арнард младший и вспомнил, что есть в нем сила озерная, да руки, как матушка вскинул. Хотел уж ударить, да волшбой безжалостной, да только тут и схватил его Михай, руки вниз опустил. Заветрелся ужом малец, закричал сердито:

— Отпусти меня, дядька, я за матушку мстить буду!

— Да кому ж ты мстить собрался? — Михай спрашивает. — То ж отец твой родной возвернулся.

Так и замер Арнард малый, на батюшку глядя. А тот на колени перед сыном и опустился.

— Да какой же он батюшка, — малец спрашивает, — коли матушку ударил, да веревками скрутил? Видел я, глазами этими видел. Тут вон с лошади слез, да на мамку кинулся. А как памяти лишилась, так за веревкой ушел.

Тут и понял Арнард старший, о чем сын говорит.

— Позволь объяснить, голова горячая. Было такое, да только седмицу назад. После отпустил я матушку, теперь вот сам ее ищу.

— Да как отпустил, коли в цепях она опутана, да оберег Аридин с шеи снят?

Поднялся на ноги Арнард старший, на меч руку крепкую положил.

— Где видал? Показывай!

— А ты и не знаешь будто, — младший насупился.

— Богами клянусь, сынок мой единственный, да жизнью своей проклятой, не я опутал матушку. Была сеча под Эльградом, она туда с туманно явилась, да тетку твою ко мне привела. Чтоб вспомнил себя, да опомнился. Да пока разговаривали, о войне позабывши, на поле Алвор явился, духом темным прикинувшись. Там и забрал твою матушку, да к себе уволок. Вот и спешу я ей на подмогу, от колдуна проклятого избавить хочу.

Слушает Арнард батюшку, да словам его верить не хочет. Опять было дернулся, да Михай рук не выпустил. Глядит он на князя старшего, да в разговор меж отцом и сыном лезть не спешит. Да и ворон Михай по дороге ходит, глазами умными на людей поглядывает, да к голосам прислушивается.

— Врешь ты, воин меченый, — говорит Арнард младший. — Зеркало озерное мне всё показало. Ты ударил матушку, а теперь она в цепях стоит закована.

— Как звать тебя, сын мой нежданный?

Тут уж Михай заместо мальца решил ответить.

— Эрин Арнардом назвала.

— Стало быть, оба мы Арнарды, да оба из рода Эльгида, — улыбнулся князь пресветлый, да вновь строг стал. Глядит он глаза дымные, да на волосы ореховые, всего взял сынок поровну, ни мать, ни отца не обидел. Да и характер бойкий, на язык острый, и то Арнарду знакомо. Протянул он руку, хотел до сына дотронуться, да дернулся Арн от руки отцовской. Опять присел батюшка перед чадом, да в глаза заглянул знакомые, и сказал ему честно: — Не отрекаюсь я, сын мой единственный, видел ты верно. Много злодейств на душе очерствевшей, и удар тот проклятый есть на совести. Взял я в полон матушку, да в стан царский с собой увез, но отпустил поутру. Велел ей спрятаться, от царя жестокого, да от себя самого. А потом уж на поле увидел при Эльграде, да там снова и потерял.

— Что сталось с тобой, господин мой пресветлый? — на вопрос Михай отважился. — Как царю-душегубу подмогой верной стал?

— Отвечу коротко, потом уж рассказывать долго буду, — Арнард ответил. — Мне Эрин спасти надобно, покуда Алвор с ней не расправился да за мое пробуждение не отомстил.

Кивну Михай согласно, да Арна из рук выпустил. А малец и сам на месте стоит, на отца смотрит. Мечтал о нем сколько, во снах его видел, вот и встреча желанная, да только вериться сложно. А князь пресветлый тем временем начал рассказывать, его и сын и дядька слушают, лишних слов не говорят.

— Не вспомню сколько лет с тех пор минуло, как встретил я Алвора. Повесить его хотели на дереве, да я заступился. Не знал тогда, чью жизнь спасти решился, вот супротив палачей его и кинулся. Дальше вместе поехали. Да только меня тоска изводила, изъело душу горе тяжкое. Вот и предложил мне Алвор снадобье. Сказал, мол, забудешь страдание, да легче жить дальше станет. А мне уж хоть вешайся было. Два года, как вдовцом себя мнил к тому времени, а жену всё никак оплакать не мог, да с ней распрощаться. Вот и дал я согласие на зелье чудесное. Оно и вправду легче сделало, память и вовсе забрало. Как глоток последний сделал, так сон беспробудный и опутал сознание. Позабыл всё, что до того было. И про землю родную, и про жену любимую, и про род свой и сродников. Всему, что Алвор сказал, без сомненья уверовал. Вот и стал ему другом ближайшим, да помощником верным. Только сон один меня мучил, всё река проклятая снилась, да глаза синие повсюду искал. А еще имя заветное в беспамятстве вскрикивал. Память моя ждала пробуждения, да друг мой заклятый, заботой прикрывшись, снова отравой потчевал. А там опять ни души, ни сердца, пустота одна ледяная. Вот и жил так глыбой холодной, себя не помнившей. А как Эрин увидел, так и затрещал лед студеный. Теперь уж всё до чуточки вспомнил, к себе воротился. Да опять жену любимую потерять опасаюсь. Изведет ее царь проклятый, вон, и в цепи запутал. Сбереги ты сына нашего, Михай, а я ему мать из плена добуду. А там уж решать станет, как жить дальше, да в глаза людские заглядывать.

Прижал к себе сына Арнард, тот и не рыпнулся. Поднял голову Арн младший, на отца посмотрел.

— Богами клянись, что не сделал злого матушке.

— Клянусь я Бавлином, коль великий не откажет мне в этой милости. Всё зло, что сделать сумел, то не с умыслом было, да без сознания. Да только главным злом было, что вас с матушкой оставил, да в земли чужие подался.

— Да кто ж знал, что Эрин-то выбралась, — сказал тут Михай, да руку Арнарду протянул. — Дозволь с тобой поехать, чтоб Эрин вызволить.

— И я мамку спасать хочу! Нет в ней боле силы озерной, вся мне перешла. А раз я обездолил матушку, то сам за то ответить должен!

Глядят мужики большие на мальца отважного, да улыбки добрые прячут. Вот он Эльгид новый, предков своих достойный. И роста в нем отца половина, а уж на подвиг ратный рвется, да совесть помнит.

— Есть ли при нем дух-защитник? — старший Арнард спрашивает.

— Дядька Стигнард за мной ходит, — младший Арн отвечает. — Вредный он больно, да насмешник великий, а так ничего, от бед стережет.

— Брат мой погибший явился, выходит, — улыбнулся пресветлый, да поклон и отвесил: — Покоя тебе, братец старший.

— И он тебе кланяется, да в меня пальцами тычит. Опять конем ржать, видать, станет. — Ворчит малец, да за плечо поглядывает. — Ну, вот, хохочет. Вредный до ужаса.

Тут и отец его рассмеялся, на сына ворчливого глядючи. А тот за спину отцу заглядывает, на сродника нового смотрит:

— А твой дух улыбается, да смеяться не спешит. Говорит, что прадед мой — Торвальд.

— Не думал уж, что дух мой со мной останется. Выходит, простил за отступничество, да не оставил в испытаниях. Так ты, выходит, духов слышать можешь?

— Как силу забрал озерную, так слышать и начал, — сын отцу отвечает. — Так возьмешь ли за матушкой?

— А коли сгинуть придется? — Арнард спрашивает. — Ты — семя последнее, на тебе только род наш и держится. Ежели сгинем мы с матушкой, тебе за всех Эльгидов жить останется. А коли вырвемся, так нас обоих и встретишь, душу усталую порадуешь.

— Верно отец говорит, — кивает Михай. — Коли сын последний в роду остался, его пуще глаза беречь надобно.

— Вот ты беречь и станешь, — сказал Арнард старший. После опять сына к себе прижал, да взглянул с жадностью. — Возвращайся, где прятался, да нас с матушкой поджидай. На то тебе завет мой отцовский, исполни рода достойно.

Тут и сын обнял батюшку, крепко руки сжал. А как отступил Арнард старший, так младший его и остановил.

— Забери оберег, батюшка, тебе он сгодится. А меня духи озерные, да дядька вредный стеречь будут.

Опустился на колено князь пресветлый, сын ему оберег на шею и перекинул.

— Как вернешься, заберу его сызнова. Так что помни, что ты в должниках теперь ходить будешь, назад должок привези.

Понял Арнард, что сын его живым вернуться просит, вот и склонил голову.

— Верну, ростовщик обережный. И оберег, и матушку, и себя, коли примешь.

— Да куда уж теперь от тебя денешься, — ворчит младший Арнард, а сам шею отцовскую крепко сжал. — Только уж возвращайтесь. Тогда смирным буду. Обещаешь, батюшка?

— Богами клянусь.

После поднялся на ноги, да велел ворону:

— Веди, Михай.

— Чего? — первак удивился.

Да другой Михай и каркнул да в небо взмыл. А уж первый-то и умилился.

— Помнил меня, стало быть.

— Только имя с языка и сорвалось, когда вороненка из реки вытащил. Вот и стал он мне верным товарищем, да другом единственным на годы эти.

— Да и то ладно, — махнул рукой Михай, да Арна младшего за плечи взял.

Отвернулся князь пресветлый, к коню пошел. Да так из села и уехал, взгляда назад не бросивши. Чай, не прощается, сам назад вернуться хочет. А там и конь опять помчался, будто сам Горот крылья ему навесил, да Бавлин дорогу благословил.