Глава 10

Ох, вы, День да Ноченька, ясный свет, да тьма непроглядная. Друг за дружкой бегаете, да догнать не можете. То День придет, да всё в одиночестве. Из конца в конец дороги исходит, да и спешит за подругой любимой. А там уж и она летит, крылами звездными машет. Над землей промчится, в дома заглянет, да и опять за другом милым вдогонку. А как исчезнет, так уж он воротился, да опять Ноченьку сыскивает. Так и ходят по кругу, одним путем да дорогую, да только нет им судьбы-то встретиться. Завсегда промеж них разлучники: закат, да зоря топчутся, сердца любящие разделяют.

Вот и Арнард с Эринкой всё друг друга разыскивают, да никак зажить вместе не могут. То жених другой промеж них, то князь старший, а то и вовсе смерть да разлука долгая, теперь уж и встретились вроде, да не вспомнил жены князюшка. А как вспомнил, так ее царь злой утащил. Опять бежать по кругу надобно, да за счастье свое биться. Вот и спешит Арнард на подмогу жене любимой. Чтоб из когтей Алвора голубку свою вырвать, да к сыну единственному назад воротить.

Уж и лес миновал, да поле широкое за спиной осталось, а конь всё несет Арнарда, будто устали ему нет. Точно Горот помочь решил отступнику, за раскаянье, да вину признанную. Вот и бежит конь, ногами перебирает, да по камушкам попутным копытами цокает. А над головой князя пресветлого ворон кружит, да карканьем поторапливает. Спеши, мол, князюшка, чай, беда ждать долго не станет.

А князь и не медлит, рукой крепкой конем правит, да вперед глядит зорко. А сам думу думает, да прошлое вспоминает. И про то, как Алвора встретил, и как спас его по незнанию. О беседах их долгих, да о словах сладких, что нектаром ему в уши злодей вливал. Про то, как от горя застывшего избавиться, да полной грудью вздохнуть. Как доверился Алвору, от боли своей измучившись, вот только обманул друг названный. Скрыл от князюшки, что не только горе, но и самое себя позабудет, да вранью Алвора поверит.

А как память вернулась, и о другом Арнард вспоминать начал. Про слова, что Алвор тогда приговаривал, и как кровью с ним обменялся.

— Вяжу нас промеж собой нитью тонкой, нитью красной, неразрывной. От меня к тебе по ней сила пойдет великая, да защита от погибели. А от тебя ко мне воля да свет души негасимый. Быть тебе мне псом верным, да стражем лучшим, а мне тебе покровителем. Для меня жизни чужие добывать станешь, да через связь нашу кровную отдашь. Да не ослабеет рука Арнарда, да не иссякнет жизнь Алвора. Во славу Бога моего великого, да будет так.

— Так вон оно что, друг мой единственный, — князь усмехается. — Я тебе на блюде жизни чужие нес, а в награду ты душу мою себе прикарманил. А то, что от мечей и стрел закрыл, так то не меня защищал, то для себя старался. Вот уж и вправду друг. Привязь накинул, да на поле бранное выпустил. Дворец подарил, да соглядатаями его наполнил. И того тебе мало было, еще и на ложе мое прислужниц своих подкладывал. Во сны и в мысли влез, во всем пригляд сделал. Да только слаба нитка твоя оказалась.

А ведь и верно Арн размышляет. За спиной его род древний, князем Эльгидом покрепче связанный. Один за другим стоят сродники, друг за дружку поддерживают. Мертвые живым помогают, от бед хранят. Хоть и отрекся от рода Арнард, да род его не отпустил, вот кровь-то родная назад и тянула. Да еще сердце стылое о любви своей помнило, о жене синеглазой сны нашептывало. Так и удержали Арнарда на краю бездны черной. А огонь души Эрин ему свечой во тьме беспамятной стал. Вот и маялся князь пресветлый. Душа плененная на волю бежать хотела, да не отпускали путы злые, царем повязанные. Вот и сны его тяжкие, вот и слова странные, что с языка сами собой срывались. А река проклятая, что концом жизни стала, ей же начало новое дала. От прошлого, да к будущему понесла в волнах своих темных. Теперь уж всё Арнард понял, всему нашел объяснение.

Да не только это понял князюшка. Одно с другим сложил, да и усмехнулся хмуро:

— Знать, судьбу такую боги отмерили. А коль отмерили, то и приму с благодарностью. Роптать уж больше не стану. Лишь бы жену свою вызволить, да сына от бед защитить.

Тут и каркнул Михай с неба. Натянул поводья Арнард, на всем скоку коня останавливая. Взвился скакун, заржал возмущенно, копытами по воздуху забил. Да только крепка рука княжья, вот и встал конь, как вкопанный. Покружил над хозяином ворон, да в лес полетел. Слез на землю князюшка, огляделся и вслед за Михаем направился. На плече лук тугой, да колчан стрел полный. На боку меч острый, зверем чудным увенчанный. Горят у зверя глаза синем пламенем, знать, и враг уже недалече. Вновь огляделся Арнард, да взглядом нашел друга верного. Сидит на ветке еловой ворон черный, князюшку поджидает. А как поравнялся с ним пресветлый, так и дале птица направилась.

А лес-то вокруг все старей становится. Деревья сучьями сухими за волосы да одежду цепляются, будто удержать хотят. Под ногами шуршит листва прошлогодняя, прелью пахнет. Из-за деревьев волки выглядывают, да на князя пресветлого кидаться не спешат.

— Далеко ль еще, Михай? — Арнард спрашивает.

Ворон опять с ветки и взлетел, где хозяина дожидался. Тут зверь с меча и полыхнул сиянием. Поползло оно по стволам древесным, за кусты, будто река быстрая, умчалось. Засада, видать, там Арнарда дожидается. Усмехнулся князь, да лук свой с плеча и скинул. Наложил стрелу бойкую, вперед неспешно шагнул. Тут и ворон притих, выдать князюшку опасаясь. Крадется пресветлый, лес слушает. Шелестит верхушками дерев высоких ветер легкий, вот и птица где-то вспорхнула, да крикнула тяжко. Заяц промчался, веткой хрустнул. Там дятел деловито клювом стучит, жучков добывает. А посередь гласа лесного слышит Арнард голоса людские, что промеж собой говорят тихо.

Застыл князюшка за кустом зеленым, ветки осторожно отвел, да и увидел он воинов Алвора, что у шатра его всегда на страже стояли. Притаились стражи царевы, гостя государева поджидают. Поглядел на ворона Арнард, да взглядом вперед указал. Поняла птица мудрая, чего от него князь желает, вот и вспорхнул с ветки, да с дозором к врагу полетел. А зверь диковинный, засаду указав, сиянье назад возвернул, не выдал хозяина.

Стоит за кустами Арнард, ворона верного ждет, да следит за воинами. Тут один к нему сам направился, нужде поддавшись. А как за куст зашел, так там и остался. От удара сильного лишился памяти. Не стал убивать его князюшка о связи с Алвором вспомнивши. А как оттащил подале воина, так криво и усмехнулся — одним, стало быть, меньше стало. Тут второй воин насторожился, товарища шепотом позвал, а князь ему отвечает тихо:

— Иди сюда, покажу чего занятного.

— Нашел время, дурень, — ворчит воин, а сам в ловушку княжью шагнул.

А как зашел за куст, тут его и поймал Арнард, нож к горлу приставил.

— Сколько вас тут? — спрашивает.

Открыл рот охранник царский, да не успел крикнуть, о госте пресветлом другим сказать. Опять ударил Арнард, и этого лишил сознания. Вот уж на двоих врагов меньше стало. Да только не страшны Арнарду воины, но дорогу к Алвору расчистить надобно, вот опять из кустов и выглянул. Тут и ворон вернулся, да на плечо хозяйское сел.

— Всех увидал? — спросил его князюшка.

Михай с плеча и слетел, да не таясь вперед Арнарда вырвался. Закружил над полянкой, круг обрисовывая. Стало быть, кругом засели стражи царские, князя пресветлого поджидая. Заприметил одного Арнард, лук с плеча скинул, да стрелу острую на него наложил. Полетела стрела бойкая, что пчела злая, да в плечо вражье вонзилась. Тут уж скрываться не стали воины, сами на Арнарда кинулись. Да только нет в том проку. Сам царь черный князя пресветлого защищает. Хоть и не для того от смерти Арнарда заговаривал, да супротив него колдовство и обернулось. Сверкает меч княжеский, врагов разгоняет.

— Стойте! — гаркнул воинам. — Он же вас сам себе в жертву приносит. Не распалась связь наша с ним кровная. Через меня Алвор жизни ваши, что воду родниковую пьет. Отступите, жить останетесь и свободу себе от бога черного вернете.

Не услышали воин, опять на князя бросились. Тяжко пришлось бы Арнарду, коль рубиться на смерть не хочет, да только пришла к нему помощь, откуда не ждали. Закаркал Михай, хозяину знак давая. Тот волков и увидел. Не оставили боги отступника. Бросилась стая серая на воинов царских, от Арнарда отгоняя.

— Хвала тебе, Бавлин великий! — воскликнул князь пресветлый, да вновь за Михаем отправился.

Шел Арнард, шел, да недолго, в болото уткнулся. Глядит, посередь болота домишка стоит с виду хлипкий. Долетел до домишки ворон, над ним покружил, да назад воротился, на плечо сел княжеское. Пришли, стало быть. Осталось до пленницы добраться, да от цепей тяжких освободить. Осмотрелся князь пресветлый, поискал палку длинную, деревце юное углядел. Хотел уж к нему направиться, чтоб срубить себе в помощь, да только дойти не успел. Глядит, сидит лиса рыжая, глазами хитрыми сверкает. Обежала вокруг ног Арнарда, а там и к болоту юркнула.

Подумал князюшка, да за лисой и направился. Вокруг лес родной, помощник верный. С неба боги следят, сыну заблудшему помогают, на плече ворон Михай сидит, да не каркнет, будто воды в клюв набрал. Видать, и вправду обмана нет. Вот и доверился лесу пресветлый. Бежит впереди лиса пятном ярким, а за ней Арнард следом. Куда плутовка рыжая, туда и князюшка. Зверь прыгнет, и князь также, так с кочки на кочку и добрались до домишки хлипкого. Поклонился лисе пресветлый за службу верную, а она в ответ склонила голову, да вдруг и исчезла. Дух, выходит, лесной, в лисьей шкуре явился. И деревце спас, и князю помог через топь перебраться.

Да только думать о том некогда, вот и толкнул дверь Арнард, чтоб в домик войти. А как за порог шагнул, так и встал, будто вкопанный.

— Чтоб тебя, друг единственный, перекорежило, — сплюнул в сердцах князюшка.

Не дом увидел, дворец целый. А во дворце том стражи стоят, секиры в руках сжавши. Ходит знать важная, на князя гордо поглядывает, шушукается. Кругом злато да мрамор белый. Богатый дворец, в самом Эльграде такого нет. Да только не спешит удивляться князюшка, знает, что подвох есть. Откуда на болоте дворцу взяться, да еще с придворными? Колдовство всё это Алвора. Морочит друга бывшего царь черный. Махнул рукой Арнард сердито:

— Прочь, — говорит князюшка. — Вранье всё это.

А ему в ответ Михай каркнул, с хозяином соглашаясь. Да только тут к князю пресветлому стражи направились. Глядит на них Арнард, а мужики-то все на одно лицо. Да лицо-то знакомое. Глаза, будто дым с костра, серые, и волосы темные, а впереди прядь белая, словно метка приметная. С ликом княжьим стражи Алвора. И морок вроде, да в руках мечи настоящие, и все со зверем чудесным.

— Стало быть, сам с собой биться стану, — усмехнулся пресветлый. — Да только уж не в первый раз, сдюжу. Нашел чем пугать, царь проклятый.

Тут на него стражи и кинулись. Выхватил меч острый Арнард, да с самим собой клинок и скрестил. Зазвенела сталь колдовская, засиял глазами зверь иноземный. Да только как в тело стражника войдет, так тот маревом обращается, да снова человеком становится. Нет ран на телах воинов намороченных, не течет в них кровь горячая. А коль крови нет, так нет и сердца живого. А как убьешь того, в ком жизни нет? Вот и бьется князюшка с призраками, а пройти вперед не может.

Хотел сквозь морок идти, да только сам на меч напоролся, руку поранил. А как на рукаве пятно красное выступило, так и стражников рукава окрасились. Вот и задумался Арнард о том, что задумал друг лживый. Неужто хочет, чтоб князь пресветлый сам себя изранил, да телом ослаб, чтоб вперед прорваться? Усмехнулся князюшка, да меч опять в ножны вложил. С кем биться призракам, коли они, как отражения, за Арнардом повторяют?

— Сам с собой в ладу я, Алвор. Не за чем мне супротив себя кидаться.

После вперед шагнул, морок-то и развеялся. Вот и еще один силок распался, да не спешит Арнард радоваться, о подлости царя поганого помнит. И не зря ждет подвоха князюшка. Сверкнула вдруг молния под сводами дворца богатого, да земля дрожать стала будто кровь земли на свет белый просится. Бегут по полу мраморному трещины, под ногами змеятся. Покачнулся князь пресветлый, да устоял на пол не повалился. Только зубы стиснул сильней, да меч рукой крепкой сжал.

Глядит князюшка, а знать придворная впереди в муках страшных корчится. Лица у всех черные, гадкие. Глаза наружу лезут, языки вываливаются, будто душит их рука невидимая. А как вой по дворцу пошел, так и выронил меч Арнард, за уши схватился. А там и в глазах темнеть начало, будто ночь вдруг на землю покров навесила.

Замотал головой князюшка, да морок новый уйти не спешит, когтями крепкими в него вцепился. Вот и видит он, как во тьме свеча вдруг вспыхнула. А за ней второй огонек появился, а там и еще несколько. Шаги услыхал тихие, словно крадется кто-то. Хотел меч поднять, да меч во тьме лежит, а где, того Арнард не видит. Да только не убоялся князь пресветлый. На то и воин он, чтоб и ножом, и руками голыми с врагом мог схватиться. Замер Арнард, ждет, кто из тьмы кромешной к нему явится.

А как первый огонек приблизился, так и вздохнул князюшка хрипло. Стоит перед ним отец покойный. Сам белый, будто снег зимний, глаза кровью налились, а в груди дыра черная, словно сердце наружу выскочило, да тело пробило. От самого хладом мертвым веет, что стужей студеной, так прочь бежать и хочется. А уж как рот открыл, так стон тяжкий до Арнарда и докатился.

— Вот и сынок мой явился, — а голос у князя Оларда, словно скрип двери не смазанной. — Что ж ты, Арн, меня бросил, одного на смерть оставил? Разбилось сердце отцовское, из груди так и выскочило. Жил бы еще я да радовался, коли б ты, сын пропащий, родителя своего предательством не обидел.

Знает Арнард, что не отец перед ним, да только слов ответных сдержать не сумел:

— А не ты ли, отец родной, меня первым предал? Пока я за землю родную с чудью бился, ты к Эринке моей захаживать стал, о сердце сына своего позабывши? А как узнал, что не девка простая, а жена мне законная, так и убить ее порешил. Не стал сына ждать, слов его слушать, один за всех судьбой чужой распорядился. Да только боги-то всё видят. Всем долю посильную раздали. Я за поспешность и неверие уже сполна расплатился, и тебя, отец родной, от души простил. Предвидел я, как дело повернуть сможешь, да себе в счастье коротком отказать не сумел. Лучше должен был Эринку прятать, на других не надеяться. Сперва уладить спор с женитьбой нужно было, а после уж ее в Эльград везти. На мне вина за слепоту и поспешность, так и за то уж наказан был по самую маковку. Покойся с миром, батюшка, а я за тебя Бавлину молиться стану.

— А за меня помолиться ль изволишь?

Обернулся Арнард, да с братом своим Стигнардом встретился. Стоит князь молодой, телом изодранный. Таким его Арн в последний раз и видел, таким тело с болот увозили. Глядит Стигнард на брата младшего взглядом гневным, кулаки белые с силой сжал, так свеча пополам и развалилась.

— За меня молиться станешь, братец? — Стигнард спрашивает. — После смерти моей и слезинки не проронил, в подол бабий вцепился. Вместо молитв поминальных, смеялся весело. Не о утрате думал, о девке деревенской сны глядел. Пока мать да сестрица о покойном помнили, ты счастье свое устроить решил. И наследным князем стал, и жену взял по сердцу, да только час неурочный выбрал. Вот и не задалось твое счастье, братец. То тебе от богов наказание. А я тебя и вовсе прощать не стану, Арн-отступник.

Поджал губы Арнард, брата слушая, да тут вдруг и усмехнулся.

— Ложь всё это. Нет в тебе злобы, братец старший. Сам себя заманить позволил, от духа-защитника отказался. Сам за бабий подол ухватился, да в топь к чуди поганой пошел. Про то и сам помнишь. А то, что мне Эринушка встретилась, так на всё воля богов великих имеется. И это ты сам ведаешь, коль плод любви нашей беречь взялся. Пустое обвинение, Алвор. Иное придумай, чтоб за душу взять.

Тут к ним матушка вышла, да только не дал заговорить ей Арнард, первым начал:

— У тебя прощенья просить стану, матушка, за слова, что в обиде сказать посмел. От горя разум твой мутился, вот и говорила, не думая. Погиб бы я, также страдала, о сыне плакала. Пожалеть тебя должен был, да сам был то в заботах, то в горести, о себе одном думал. Молод был, горяч да без разума. Теперь уж иначе все видится. Так прости ты сына, матушка, а я тебя давно уж простил.

— А я тебя не прощаю, братец пропащий.

Вот и Арника пожаловала, на брата глазами дымными смотрит. А в очах ее только лед стылый, да злоба лютая. Тут и вспомнил князь пресветлый, как сестра промеж ним и мужем кинулась, под меч острый бросилась. Опустил голову князюшка, пред сестрицей винится. За то, что в беспамятстве на землю родную с мечом пойти осмелился, да зятя своего, что хранил удел Эльгида, убить собирался. За него, за князя законного, князь чужой свой меч на полчища поганые поднял, за жену да детей своих стоять собирался. Храбро бился муж Арники, честь свою не ронял мольбой о спасении. За то ему хвала вечная, за то поклон земной да почести. Да только теперь уж пришла пора долги вернуть старые, да вперед идти с душою легкой. Вот и поднял буйну голову Арнард, в глаза знакомые взглянул смело.

— Права ты, сестрица любимая. Вместе на свет народились, вместе росли да крепли. Рука об руку шли рядышком, друг за дружку горой вставали, да пришел час дорогам нашим разминуться. Знаю, что могла, то и делала, жену мою защищая. Нет на тебе предательства, то от боли я высказал, душу родную обидел. Одна ты мне всегда была в помощниках, ей до конца и осталась. Да только, сестрица любимая, спор народ на мудрости, да в ни лишь правда одна. Вот и сказано было, что хоть и нет в беде радости, да коль не горе-горькое, то и счастья бы не было. Ушел я, тебя замуж выдали. А муж-то тебе полюбился, то сам я видел. Сердцем к нему прикипела, коль под меч кинулась. А раз на сечу с женой моей прийти осмелилась, стало быть спасать не только мужа, но и меня шла. Выходит, простила ты брата блудного, душой о нем болеешь. Так ведь и я за тебя жизнь отдам, кровинушка, да поклоны бить стану, в делах своих каясь.

Тут призраки и развеялись. А как морок истаял, так и крикнул Арнард:

— Хватит игр, Алвор! Будто дитя малое забавляешься, ловушки строишь. Покажись, змей лживый.

— Стало быть, устал играть, Арнард, — голос царя послышался. — Не желаешь угодить другу старинному.

— Не друг ты мне, царь черный, — усмехнулся князюшка. — Враг первый. На душу мою покусился, память отнял, как жнеца в поле бранное отправил, чтоб жизни тебе собирал. А как память ко мне вернулась, так голубку мою в когтях унес, опять к душе подбираешься.

— Опомнись, Арнард, — отвечает из тьмы Алвор. — Я от боли и горя тебя избавил, от стрел да мечей защитил, а ты меня в чем обвиняешь? Дарами задаривал, златом да камнями драгоценными. Жил припеваючи, а теперь во мне врага увидел. И не совестно тебе, князь пресветлый? Нет в тебе благодарности, Арнард, а я ж за друга тебя почитал.

Тут и рассмеялся князюшка, царя поганого слушая.

— Ох, и вывернул ты, Алвор. Зло за благодеяние подаешь? Так коль друг ты мне добрый, так верни жену любимую, отдай Эрин, царь великий!

— Так и забирай, князь пресветлый, не держу я ее. Почто мне баба чужая? Своих наложниц полно.

Тьма в миг и истаяла. Стоит посередь избушки ветхой Арнард, меч у ног лежит, брошенный. На плече его ворон верный замер, а перед князем сам Алвор стоит, улыбается. Да улыбка царя, будто жало змеиное, а в глазах злоба черная плещется. Да не глядит на Алвора князь пресветлый, за спину его взор устремил.

Висит на цепях Эрин, по рукам и ногам скована, а подле ног ее оберег жрицын валяется, с шеи безжалостно сорванный. А рядом с Эрин стоит Эйна докучная. Ножом острым по щеке жрице водит. На губах улыбка гадкая, а в глазах ненависть лютая. Смотрит Эйна на Эрин, будто гадина подколодная. Да спокойна ликом жрица Аридина, на соперницу глядит с жалостью. А как мужа увидела, так и улыбнулась ласково.

— Пришел, ненаглядный мой.

— Пришел, голубка нежная, — отвечает Арнард. А потом на царя посмотрел с гневом праведным. — Так, значит, жену мое бережешь, друг коварный? В цепи заковал, да суку свою к ней с ножом приставил?

— Верно служила Эйна, награда, значит, ей надобна. Отдал, что просила — соперницу. Мне твоя Эрин не надобна, забирай, коль Эйна отдаст, а я дареное назад требовать не стану.

— Таков друг у меня, — ответил князь пресветлый. — Я ему жизнь спас, он меня рабом своим сделал. Служил ему верно, а вышло, что жизнь черную продлял. Дом подарил, да соглядатаями наполнил. Злато давал, так оно мне без надобности, о том сам ты, Алвор, позаботился. От мечей да стрел защитил, так ведь для себя любимого старался. Теперь, вон, жену мою в награду на смерть отдал, а сам и не причем вроде. Добрый господин, заботливый. Меня измотать решил, чтоб телом и духом ослаб, тоже, видать, по доброте великой. А к чему добро такое? Да чтоб совладать было легче. А ведь не вышло, Алвор, так ты теперь меня на страх взять да ненависть? А ведь и верно помыслил, за голубку мою, я ведь и вправду, что скажешь, то и сделаю. Где отрава твоя, друг проклятый? Прикажи отпустить Эрин, сам до капли выпью.

— И моим опять станешь! — Эйна воскликнула. — А коли нет, так и жрице ты не достанешься. Убью ее, не задумаюсь.

— И твоим стану, коль надобно. Только ножик-то острый подале от Эрин держи. Чай, не игрушка пустая, им и дел наворотить можно.

Глядит на князя Алвор, прищурившись, будто в душу самую заглянуть хочет.

— Что задумал ты, Арнард?

— Жену свою спасти хочу, что я задумал, царь великий? Ты цепи с Эрин сними, я всё, как надобно, сделаю.

Говорит князюшка, а сам на жену любимую смотрит, будто чего сказать пытается. А в очах ее синих вдруг тревога затеплилась. Головой мотнула, да опять на мужа смотрит с мольбою. Улыбнулся ей Арнард, да опять на царя взор перевел. А царь в ответ глядит взглядом лукавым. Покачал головой Алвор, да сказать не успел. Взревновала тут Эйна, от взглядов супружних взбесилась.

— Не отдам я ведьму эту! — кричит баба дурная. — Со мной будет, а она опять снится станет?! Пусть уж теперь навсегда сдохнет разлучница!

Ножом-то и размахнулась.

— Михай! — крикнул Арнард, ворон с плеча и сорвался.

Налетел на Эйну, когтями в волосы вцепился, да клювом бить стал. Закричала баба страшно, нож из руки выпустила. Хочет согнать ворона, да крепко сидит Михай, добычу не выпустит. Тут Эрин воскликнула:

— Оберег мне дай!

А ворон и понял. Отпустил он Эйну визжащую, к оберегу слетел, в клюв схватил, да тут царь обернулся. Выпустил в Михая силу черную, да только Арнард рядом, руки Алвору скрутил, прочь от жены да друга верного откинул.

— Держи птицу, Эйна! — кричит царь поганый.

Да не видит ничего Эйна, кровь глаза залила, от боли в голове мутится. Выставила руки, будто слепец какой, куда идет, сама не видит. А Михай уж оберег Эрин в ладонь вложил раскрытую. Призвала она силу Аридину, цепи-то так и повалились, и ключа колодкам не надобно. А как вздохнула грудью полной, так оберег на шею надела, да хвалу Матушке краткую вознесла. Хотела к мужу броситься, да только Арнард рукой на дверь указал:

— Уходи, Эринки. Прочь беги, назад не оглядывайся.

— Одного не оставлю со злодеем поганым.

Сжала кулаки княгинюшка, да муж ее слушать не хочет.

— Не тронет меня, Алвор, — князь усмехнулся. — Со мной в одну цепь себя заковал. Пуще ока своего беречь станет. Уходи, голубушка, тебя богиня выведет. А я сыну нашему тебя вернуть живой обещал, вот и исполни отцову клятву по-честному.

— Сына видал, — Эрин охнула. — Да как же, коль схоронила его?

— Сам всё расскажет, — ответил князь пресветлый. — Теперь спеши, родимая, а мне тут последний долг отдать надобно.

— Помочь я смогу…

Начала было жрица, да договорить не успела. Взметнул руку Алвор, за спиной жрицы Аридиной поганый дух объявился. Кинулся к ней Арнард, да тут царь его в спину ударил, да дух-защитник удар от князя отвел. На царя Михай бросился, а за вороном Эйна следом. Пошатнулся князь пресветлый, да опять жене крикнул:

— Беги же, глупая!

Опомнилась Эрин, поняла, что помехой мужу стала.

— С тобою боги, мой ненаглядный, — в ответ воскликнула, а сама к двери побежала, духа черного развеяв.

Да только бежать далеко не стала. Решила лишь подале от дома отойти, да к помощи божественной обратиться. А пока через топь пробиралась, за ней шаги послышались. Обернулась княгинюшка, а то Эйна вдогонку отправилась. Стоит баба страшная. Волосы, что как лунный свет были, теперь от крови запекшейся черными кажутся. И по лицу кровь размазана, одни глаза синие злобой пылают. Не желает отступать наложница, да жене законной уступить. Вот и сцепились бабы, за мужика да счастье свое на смерть бьются.

Шипит Эйна гадюкой ядовитой, в Эрин вцепилась. Да только жрица-то не баба деревенская, науке ратной обучена. И драться-то получше прислужницы Алвора может. Могла бы враз одолеть соперницу, да та ей в волосы хваткой мертвой вцепилась. Ударила ее Эрин, а Эйна будто удара не чувствует. От злобы и боли не чует.

— Вот змея подколодная, — зашипела и жрица Аридина, да по ногам наложницу ударила.

Покатились бабы по грязи болотной, рычат, словно кошки дикие, да из когтей друг друга не выпустят. Изловчилась Эрин, оседлала Эйну, по щеке ударила. А пока наложница выла, в сторону откатилась, да на ноги встала.

— Зачем бьешься, глупая? Ведь за мужа чужого борешься. Да ладно б любил тебя, а я не пускала, так ведь не нужна ты ему. Как себя вспомнил, так кроме меня ему никто не надобен.

— Моим не будет, так и тебе не достанется, — хрипит Эйна.

Поднялась на ноги баба ревнивая, опять на Эрин пошла. Саму будто ветром мотает, дрожит от слабости, а всё одно отступать не желает. Вытянула руки вперед наложница, пальцы скрючила, в глаза княгине приметилась, да и кинулась к ней с криком яростным. Да только не стала Эрин в ответ к ней бросаться. Скользнула в сторону, вперед соперницу пропуская. Та и полетела, да в топь самую.

Затянуло болото Эйну, словно клещ злобный вцепилось. Охнула жрица, на помощь кинулась. На живот упала, руку протягивает:

— Хватайся, дурная, вытащу.

Тянет к ней руку Эйна, едва за кончики пальцев ухватилась. А как руку разлучницы почуяла, так и оскалилась гадко.

— Вот и попалась ты, Эрин проклятая. Пусть сама утону, да с тобой вместе и обо мне Арнард помнить будет.

Дернула княгиню пресветлую, а рука-то и соскользнула. От рывка еще сильней топь наложницу потянула. Оглянулась Эрин, палку сыскать желая. Хоть и душегубица Эйна, а всё одно сердце доброе погибели ее не хочет. Вскрикнула тут наложница страшно. Обернулась жрица, а от соперницы уж и следа не осталось, пузырь один только и лопнул. Вздохнула Эрин горестно, о погибели чужой сожалея, а потом и сказал тихо:

— Да простят тебя боги, Эйна. А я зла держать не стану. Могла бы жить да радоваться… Вот уж судьба досталась горькая.

Затем уж на ноги поднялась, да опять к избе обернулась. Что там делается? Как муж с царем мерзким сражается? Душа назад рвется, да просьбу Арнарда помнит. Вот опять тропу искать и принялась. Да опять пройти болота не успела. Взметнулась топь, словно стена смрадная встала, а из-под нее вода чистая хлынула. Глядит Эрин, а не болото вокруг, а озеро волнами заходится. Лишь коса песчаная осталась, на которой она стоит. Да домишко хлипкий на островке небольшом. Тут и поняла жрица, что тут случилось.

— Сынок, — только сказать и успела, а вода уж опять столбом встала.

На косу волна хлынула, да сразу назад откатилась. Стоит перед ней Арнард малый, а за ним Михай большой, на княгинюшку оба смотрят. Первак княжий руками развел, мол, куда малец, туда и я следом. Да только сынок Эрин вины не чует. Глядит на матушку взглядом упрямым. А затем к ней и кинулся. Руками с силой обнял, лицом к груди прижался:

— Прости за пакость, матушка. Не знал, что силу твою забираю. Да только сгодилась вот. За тобой пришел, да за батюшкой. Тебя-то он вернуть обещался, и слово сдержал, а сам назад не торопится. А мне уж больно с отцом родным пожить хочется, а то и не знаю совсем, каково это выйти может.

— Что видел ты? — с тревогой Эрин спрашивает. Тут и рассказал ей Арнард, что ему озеро явило…

А в избе меж тем драка идет обычная. Не может Алвор духа-защитника перехитрить, да князя ослабить. Как колдовство учинит, тут уж сродник Арнарда за дело берется, да силой рода князюшку охраняет. Вот и пришлось схватиться с Арнардом, как воин простой. Мог бы, сбежал, да бежать некуда. Не тягаться царю с князем в деле ратном, не привык кулаками да мечом махать. На Михая только злобу и выплеснул, когда тот на него кинулся.

Ударил ворона силой черной, да тут сам от удара кулака Арнарда слег. Упал Михай на пол, распластал крыло поломанное, к нему князь и поспешил. Поднял птицу раненую, да подале с дороги убрал. А пока спиной отвернулся, на него опять царь бросился, да опять сродник на страже, не пускает врага к князю. На полу меч глазами зверя сверкает, да только где ж тут мечом размахнешься? Вот и остался соратник верный без дела лежать.

Положил Арнард Михая в угол, к царю обернулся. Глядит насмешливо, а сам нож в руке держит, закончить дело готовый.

— Не нужна мне защита твоя, друг лживый, — сказал Алвору. — Моя-то защита покрепче будет. А сродник, вон, на тебя злой дюже. Долго держал ты нас в плену темном, долго жизнь мою пил по капле, прядь одну выбелил. Нет тут власти бога твоего поганого, мои боги здесь царствуют. На моей земле ты, Алвора, тут моя воля посильней твоей будет.

Усмехнулся царь черный, кровь рукавом по лицу растер, да и ответил весело:

— Так ведь верно сказал ты, Арнард. В одной мы связке с тобой, до гроба связаны. Может и нет тут власти моего покровителя, да дело уже сделано. Умру я, так и ты жить не останешься.

— Стало быть, вместе на суд к богам отправимся, — кивает Арнард.

— Неужто помереть готов, когда семью свое обрел сызнова?

— За них помирать и стану. Чтобы ты, пес поганый, не грозил им боле, да землю мою не топтал, власть черную навязывая. За дом, за сына, да жену любимую. За сестру мою, за мужа ее да детишек малых, да дом каждый, что испоганить успел. За позор, что принял в беспамятстве. Всё кровь моя смоет, да честь от грязи очистит. Освобожу землю от гада мерзкого, да свои грехи искуплю.

— Так ведь ни я тебя, ни ты меня убить не можешь. Так и будем до конца века биться?

— В одной мы связке, Алвор, — князь усмехается. — Сам нас одной цепью кровавой связал, сам себе погибель придумал. Так зачем же тебя убивать, коль вслед за мной отправишься?

Поглядел на нож острый князюшка, да улыбнулся криво.

— Столько крови клинок мой испил, а хозяйской еще не доводилось. Видать, пришла пора самому узнать, насколько рука моя крепкая.

Молчит Алвор, с ножа взгляда не сводит. А как сжал рукоять князюшка, так рукой и вскричал царь испуганно:

— Остановись, Арнард! Клянусь, что уйду я с земли твоей, и дорогой десятой обходить стану. Ни жене, ни сыну зла не удумаю.

— С моей земли уйдешь, а на чужой зло творить станешь? Нет уж, Алвор. Довольно ты пил жизни людские. Пора уж доги возвращать, — ответил ему князь пресветлый. На мгновение глаза закрыл, да шепнул имена, что дороже всего сердцу его были. А после к богу великому воззвал: — Прими душу пропащую в рать твою, Отец Бавлин.

Да ножом себя в грудь и ударил. Закричал Алвор, будто сам удар точный почуял. Опустил взгляд, а на груди пятно кровавое выступило. Упал на колени Арнард, на царя взором мутным взглянул, да и улыбнулся светло. Не ошибся князюшка, верно понял. Одним ударом две жизни прервал. Повалился на пол Алвор, а за ним и Арнард рухнул. Очи закрыл, да душой к богам устремился, только крик горестный услыхать и успел. А кто кричал, того уж не видел…

— Арн!

Вскрикнула Эрин, к мужу кинулась. На колени подле упала, а сам слезьми обливается, руки к князю протягивает. В углу ворон бьется, ползет к хозяину, одного и сейчас оставить не хочет. Тут и сынок подоспел, да за ним Михай следом. Удержал мальца, к себе лицом прижал, чтоб гибель отцовскую спрятать, а сам взора с тела княжьего не сводит, да от слез пред очами всё мутным стало.

— Опоздали, стало быть, — только сказать и смог.

— Нет! — выкрикнул Арнард младший, да из рук первака и вывернулся. К отцу подбежал уселся рядом, да в рукоять ножа вцепился. Сопит, а выдернуть не может, силенок мало. — Помоги, Михай! А ты что плачешь, матушка? Иль не жрица ты Аридина?

— Так ведь круга нет, сыночек, — стонет Эрин, над лицом мужниным склонившись. — Одна не справлюсь. А где мне сестер сейчас на болоте сыскать?

— Так призови с озера! Да помоги же, Михай, пень старый!

Сердится младший князюшка, слезы горькие кулаками зло смахивает. Обернулась к сыну Эрин, а у самой глаза шальные. А ведь верно говорит Арнард, сама на озеро жриц отправила! Опять к мужу обернулась, да в уста безмолвные поцеловала. После сыну велела:

— Отворяй Врата, мне они теперь неподвластны.

Взялись за руки сын с матушкой, за дверь поспешили. Арнард тут путь к озеру и открыл. Призвала сестер жрица старшая, они на зов и кинулись. Махнула им рукой Эрин, а сама в дом воротилась, за ней следом сестры вошли, на покойников поглядели, да на старшую сестру взоры направили, ждут, что прикажет. А как сказала им Эрин, так все вместе да с Михаем князя из избушки на свет белый вынесли. Следом Арн младший вышел, а на руках его меч отцовский да ворон черный. Притих Михай малый, к груди сына княжьего прижался, новому другу доверился.

Да только опустил ей к ногам своим малец пронырливый, рядом меч устроил и назад обернулся. Поглядел на избушку ветхую, о втором покойнике подумал, да и шепнул, пока не слыхал никто:

— Надо очистить землю родную от погони черной. Чтоб и памяти о нем не осталось. Пусть исчезнет в воде ледяной, да топью после накроется.

Тут и заскрипел домишко старый, покачнулся, да как был, так под воду и ушел, только мокрое место осталось. А вместе с ним исчез и царь поганый, что дни свои на полу земляном окончил. Хотел жить долго Алвор, да сам себя перехитрил. Не того себе в помощники выбрал. За силой чужой гнался, а воле, что крепче колдовства быть может, не думал. Вот и промахнулся прислужник Черного, теперь уж узнает душа жестокая, каким ласковым со слугами нерадивыми бог его бывает.

Отряхнул руки Арнард младший, опять ворона поднял, меч прихватил и к остальным направился. А жрицы уж уложили на землю князя старшего, да вокруг него встали, за руки взявшись. Лица к небу подняли, да молитву Ариде-заступнице шепчут. Засияли обереги светом слабым, да только чем говорили громче сестры, тем сильней око Матушки разгоралось. А как слова заветные вскрикнули, так сияние и полыхнуло. Окутало тело Арнарда, будто младенца спеленало.

— Вернут ли батюшку? — князь младший шепчет.

— Коли боги позволят, то вернется соколик наш, — ему первак отвечает.

— Так пусть вернут, мне отец нужнее будет.

— Вот и проси о том Бавлина, — учит Михай. — Помоги сестрам и матушке. Они к Ариде взывают, а ты Отцу нашему обратись.

Послушался Арнард, глаза к небу поднял, да и просить начал:

— Ты верни мне батюшку, Бавлин великий, а тебе ратником самым отважным стану. Не посрамлю я стягов твоих заветных, первым в сечу кинусь. И до смерти своей честь твою беречь стану и имя славить. Нет бога сильней, чем ты Отец наш. Хоть и суров ты, да справедливый. Почто тебе мой батюшка? Я ж его всего разочек один и видел, а пожить с ним сильно хочется. У всех отцы есть, один я одинешенька, только Михай да мамка любимая. Михай стар уже, а матушка и вовсе баба, хоть и жрица жены твоей. Покуда вырасту, кто нам защитником будет? Только на батюшку моего надежда и осталась. Не отнимай, бог великий, кормильца нашего, а я ж совсем хорошим быть обещаюсь. Вот на то тебе слово мое крепкое.

А пока жрицы волшбу творят, да Арн молится, Михай в песке камешки сыскивает, да для Жизни складывает, чтоб было ей чем Смерти ответить. Была б свеча и ее бы зажег, а так на свет души негасимый надеется. Пусть он станет путеводным огнем в дороге Арнарду старшему, чтоб не сбился с пути своего князюшка, да к семье воротился. А большего Михаю и не надобно. Лишь бы поглядеть еще чуток на счастье чужое, что своим давно уж стало.

Глядит Эрин на мужа любимого, сияньем ока богини укрытого, каждый денечек их вспоминает. И про то время, когда юными были, и про день один, что рядом с Арнардом побыть успела, когда в стан царский ее пленницей привез. На устах ее улыбка ласковая, а из глаз слезы всё катятся, остановиться не могут. А пока вспоминала, сияние меркнуть стало. Тут жрица старшая глаза и закрыла, до боли руки сестер сжала. Губы кусает, Ариде истово молится. Сейчас и решится судьба ее: быть ли счастливой женой, иль стать вдовой горемычной.

Стучит сердце тревожно, в ушах отдается. Не слыхать вдруг стало ни ветра шального, ни плеска вод озерных, ни бормотания Арна младшего, ни шороха песка под ногами Михая, да же сестер молитвы притихли. Слушает Эрин, а будто оглохла вовсе, только сердце бухает. Хочет глаза открыть, а боязно. Стоит сама себя уговаривает, да только крик сквозь стук прорвался:

— Батюшка!

Распахнула глаза Эрин, да на ногах не устояла, так и упала на колени, подле князя пресветлого. Ладонями лицо закрыла, да и завыла, будто зверь одичалый. А ее по волосам рука теплая гладит, да голос слабый с насмешкой доброй спрашивает:

— Что ж ты плачешь, голубка моя нежная? Иль не рада опять с мужем своим встретиться?

Схватила руку княжью Эрин, целует ее, а сама слез унять не может. Да только слезы это радости. Враз вся тяжесть схлынула. Смилостивились боги великие, вернули душу покаянную в тело мертвое. И смеется Эрин, и рыдать продолжает, а сынок ворчит рядом:

— Жрица старшая. Баба и есть. А всё в воительницы рвется. Вернулся мужик, так ты его с радостью встреть, а она в слезах отца утопить удумала.

Тут Михай ему оплеуху отвесил, да отец оживший поглядел строго. Так и махнул рукой Арнард младший:

— Вот тебе и пожалуйста. Думал, заступника дождусь, а теперь, чую, оплеух в два раза больше станет. — Пробурчал и на шею отцу бросился: — Так и быть, лупи, батюшка. Учи сына, уму-разуму, а то я тот еще балбес расту. Науки твоей не хватает.

— Ну и сынок у нас, — смеется князюшка. — На язык бойчей отца и матери.

Поднялся на ноги князь пресветлый, пошатнулся было, да Эрин плечо подставила, мужа поддерживая. Склонил Арнард голову перед жрицами, Михаю улыбнулся, да на Михая второго поглядел. А тот уж ходит важно, из себя горделивый. То не князь, то владыка целый. А там крыльями взмахнул озерной силой исцеленными, да на плечо к Арну младшему сел. Покачал головой князюшка, да улыбнулся весело. Легко на душе Арнарда, глаза радостью светятся. А от пряди белой и следа не осталось, убрали боги метку Алвора.

Встрепал сыну волосы, да жену обнял крепко, да по косе песчаной прочь направился. А как на берег лесной вернулись, так озеро вновь болотом оборотилось, как князь младший пожелал, избушку ветхую в трясине скрыло. Да только людям-то это без разницы, вернулся мир и лад в души их. Так и ушли во Врата Арном открытые, назад не обернулись. Теперь уж точно быть им счастливыми!