Глава 5

Ой, вы ж, грезы девичьи. То во сне придут, то под красным солнышком тают, что туман речной. Сладко да складно мечтается девке румяной, покуда под кровом отчим живет. Чего только не привидится. Таких и сказок народ не расскажет, каких себе девка надумает. О женихе-королевиче, да о доме — дворце белокаменном, о чудесах расчудесных, что во сне приснились. Да и пусть мерещится доля лучшая, всё жить веселей. На то и юность зеленая, чтоб сказками тешится. Придет пора, так правда-то и откроется, да грезы разлетятся. А пока мамка с батькой рядом, пусть сны свои смотрит, сердешная, да в морок их верит.

Так и Эринка на грезы свои любуется, да в чудо верит. А покуда день миновал, прошла неспешно ноченька, сны тревожные навеяла. Что видала, к утру позабылось, а на душе тяжесть осталась. Глаза Эринка открыла, в окошко глянула, солнышко уже лучиками первыми небо раскрасило, тьму разогнало, дню новому начало положило. Села на кровати девка, ладонь к груди прижала и шелохнуться боится. И страшно ей, и сладко, а почему, понять не может. Так и сидела, в окно глазела, пока матушка снизу не крикнула.

И покатился день своим чередом. Мамке помогла, к скотине да птице горластой сбегала, в доме прибрала. Между делом к Унке заглянул, красе подругиной подивилась, поохала, на платье расшитое глядючи. Сережки с бусами перебрали вместе, косы лентами оплели. А как иначе, коли день у Унки радостный? Видар со сватами прийти обещался. Вот и не в себе подруженька. По дому, как угорелая мечется, причитает, из рук всё падает, только успевай подхватывать. Мать ее посмеивается, батька глядит строго, а Эринка за Ункой следом, успокаивает.

— Ох, и боязно мне, Эринка, — Уна в комнатке своей на постелю села, руки на коленях сложила и глядит испугано. — А как не придет? Вдруг передумает? И что делать-то тогда?

— Придет, — отвечает подруга уверено. — Уж вся деревня знает, что Видар деньки считал, сыскаря дожидался. Быть тебе счастливой, подруженька.

— А ты как же? — Унка глядит с жалостью. — Мне-то, вон, счастья воз, а тебе пригоршню?

Вздохнула Эринка, да и улыбнулась, тоску скрывая.

— Не бывать тому, — Уна ногой топнула и снова собой стала. — Завтра же вместе в город напросимся. Теперь уж проедем. А коли завтра не получится, то и послезавтра сгодится. Всё одно со жрицами поговорим. Не может быть такого, чтобы духи нам так разно судьбу показали.

— Так ведь у каждого своя судьба, Унушка. Видать, мне на роду написано с нелюбимым жить, в тоске по любимому сгорая.

Сказала Эринка, а у самой слеза по щеке потекла. Отвернулась девка, будто в окно взглянуть хочет, да стерла каплю соленую. Не дело это. У подруги день великий, а она с горестями. Не хочет праздник портить. Пусть Унка сегодня одну радость видит.

— Ты не горюй, Эринка, — подошла подруженька, за плечи обняла, головой прижалась. — Будет и у тебя счастье свое, а уж я-то тебе в том помощница первая. Наизнанку извернусь, а придумаю, как беду на радость поменять. Веришь ли мне?

— Верю, подружка любимая, — обняла в ответ Эринка, да вместе и вздохнули.

А там и распрощались до вечера. Одна жениха ждать осталась, вторая домой помчалась, вдруг мамка заждалась, да бранить станет. А мать-то и вправду ждет уже. Смотрит лукаво, улыбается.

— Приоденься, — говорит, — доченька. В гости мы с тобой званы по-соседски.

— Да кто ж в гости днем-то зовет? — дивится дочка.

— А вот есть кому, — смеется матушка, да и не стала таиться боле: — К родне твоей новой идем. Пока мужики работают, Нельга нам хозяйство твое будущее покажет. Душистым отваром с пирогами сладкими угостит. Подумали мы с ней, нечего тебя толпой-то смущать. С Тилисом еще друг на дружку налюбуетесь, а пока без него походишь. Без мужиков-то поспокойней будет. Ну что глядишь на меня жалобно? Быть тебе кузнечихой, никуда не денешься.

— Да голова болит чего-то, матушка…

Врет девка, сама глазом не моргнет, да и мамка не из глупых будет. Вот дочкин умысел-то и разгадала. Взглянула сурово, да пальцем на лесенку тыкнула. Пришлось Эринке покориться. Головой поникла страдалица да к себе поплелась. Надела платье новое, вздохнула тяжко. Ох, уж горюшко. А пока одежу меняла, мать в дверях уж стоит.

— На днях в Эльград съездим, — говорит родительница, да на дочь поглядывает. — Купим ткани знатной на платье свадебное. Хочет жених твой, чтоб ты краше всех была, деньжат принес. Не скупой-то парень. Хорошо за кузнецом быть, у него и работа и деньжата водятся. Ладный муж будет.

— Про то я уж слышала, — отвечает Эринка сердито. Да ладонью рот и прикрыла. Ишь чего вышло — матери дерзит.

Лета головой покачала, но браниться не стала. Вздохнула только и вниз ушла. А девка в зеркало медное взгляд бросила. Вот уж хороша невеста счастливая, глаз не отвесть: брови насуплены, глаза тусклые, губы, как ниточка тонкая, до того сжала их. Унка петь готова, а из Эринки замогильные стенания лезут. Пригладила волосы, вздохнула тяжко и к мамке направилась.

А та уж на крыльце стоит. Лицо солнышку подставила, улыбается. Глядит на нее дочка, а матушка-то красавица! Тут уж и так понятно, за что батюшке полюбилась. Отчего упырю лопоухому не отдал. Как такую-то из рук выпустишь? Опять вздохнула Эринка, о себе напраслину думает. Другая она, мол, вот Арн и позабыл ее сразу. Так и не появился, друг долгожданный, седмица уж миновала. Обманул, видать, дух озерный. Поманил любовью чистой, да на сына кузнецова подменил. Не судьба, значится, по любви замуж выйти, а мечта лишь девичья.

Увидала мамка дочь хмурую, за собой поманила. Идут по улице, что лебеди белые. Матушка Эринку под руку держит, соседям улыбается, да поклоны отвешивает. А рядом дочь, будто тень неприметная. Глядит на нее Лета, губы поджимает, да на людях молчит. Про себя недовольство держит. Идет дочка рядом, не противится, и то ладно.

А пока идут, мать поучает:

— Нельге-то улыбнись приветливо. Незачем свекровь обижать, да нелюбовь к сыну ее показывать. Для нее он кровинка родная. Сама хвали Тиля, да мать его слушай внимательно, головой кивай. Глядишь, и жизнь ваша впредь заладится. Свекровь-то тебе первым помощником станет, вот и уважь ее правильно. Она мужнина мать, старше меня по чину будет. Да не бойся, коль чего худого зять удумает, уж я-то ему вложу ума-разума. А он и поклонится, да спасибо скажет. Чай, я ему жену народила, а она уж его детушек.

— Ох, матушка, — задохнулась девка. — Мне ведь и вправду деток-то родить надобно будет.

— А то, — усмехнулась матушка, — для того ты и замуж идешь, чтоб род дале продолжить.

— И в постелю с Тилем ложиться…

— Ну и ляжешь. Что с того? Чай, мужик твой будет, дело житейское, — махнула рукой крепкой лета. — Коли Тилис ласков будет, так еще и самой понравится.

Сказала и стыдливо рукой отмахнулась, словно в потаенном созналась. А Эринка так и зарделась, как ягода спелая, слушать про такое срамно и совестно. А уж представить, так и вовсе страшно. Поглядела на дочь Лета, да и остановилась, головой качает.

— Вот уж и белая вся. Хоть по щекам тебя бей, чтоб в себя пришла. Как же тебя такую к Нельге-то вести?

Девка уж было порадовалась, а матушка и рассмеялась:

— Ну, вот, — говорит, — на радостях зарумянилась. Теперь идем.

Уж ко двору кузнецову приблизились. Эринка взгляд украдкой на кузню бросила. Работают мужики, оно и ладно. Девка и оттаяла маленько. Не будет Тиля, дышать легче станет. Лета у калитки остановилась, Нельгу крикнула. А кобель-то опять надрывается. Не желает Эринки признавать, вот бы вся кузнецова семья так. Да не тут-то было. Спешит уж мать Тилиса гостей встречать.

Кобеля в конуру пинками загнали, да калитку пошире распахнула. Сама улыбается, будто солнышко ясное светится. С Летой раскланялась, а Эринку к груди прижала крепко:

— Здравствуй, доченька. Вот и пришла, стало быть, с матушкой. Поглядишь, чего в хозяйство примешь, на житье наше честное порадуешься. И ты заходи, Летушка. Сватья нам завсегда гостем желанным будет.

Кивнула Лета важно и первой к дому пошла. А за ней дочь с Нельгой следом. Вцепилась в Эринку кузнечиха, будто клещ зловредный, не выпустит. Не вздохнуть девке, не выдохнуть. Грудь от тоски сдавило, ком в горле, да деться некуда. Здравствуй, неволюшка. Нельга птицей щебечет, дом свой нахваливает. То в один угол, то в другой рукой указывает. Лета кивает, нахваливает, да на дочь сердито поглядывает. Да Эринка слова выдавить из себя не может. Хочет наказ мамкин выполнить, да силушки нет.

— А этот сундук Тилюшка отковал. Для суженой своей, чтобы было, куда добро складывать. — Говорит Нельга, а сама с Эринки глаз не сводит, похвалы ждет, значится.

— Х… хорош сундук, — два слова девка выдавила, будто яму с огнем прыгнула.

— Знатный сундук, — вторит Лета. Крышку откинула: — Ох, и хорош. А узоры какие по крышке идут, загляденье. Гляди, Эринка, у самих князей такого нет. Вот уж муж тебе какой рукодельный достанется. Так ведь, доченька.

— Да, — кивает дочка. — Хороший муж, всем на зависть.

Кузнечиха-то тут и расцвела, руки к груди прижала, да на Эринку с умилением глянула. Тут уж и Лета стоит довольная. Глазом подмигивает, да на сватью указывает. Смотри, мол, а я что советовала? Девка улыбку выдавила, матушку радуя, да голову опустила. Вроде и смущенная, да за румянцем горечь прячется. Нет сил у страдалицы в глаза-то врать. Нет в ней ни счастья, ни радости, боль одна. Хорошо живет купец, да того Эринке не надобно. Вот и прошла дальше, от матушек скрылась. Ходит по дому неприкаянная, будто поглядеть хозяйство хочет, а Лета с Нельгой отстали. Стоят, о своем шепчутся. Да Эринка и рада, никто над душой не стоит.

Бродит по дому чужому девка, ни на чем взгляд не задержит. Богат дом купцов. И птица, и скотина есть. Добра всякого под самую маковку, чего только не нажито. И садик-то поболе, чем в доме охотника будет. И пирогами пахнет вкусно, аж живот бурчит. Вот бы тут и порадоваться, что богатство такое в руке плывет. Да только нет радости. Чужое добро глаза не застит, о своем душа болит-печалится. И зачем дали клятву священную? Теперь уж и не скажешь, о чем страдается…

А пока по дому бродила, дверь скрипнула — пришел кто-то. Мамок обоих не видать совсем, даже голосов не слышно. Вот и опешила девка. Вдруг хозяин пришел? О чем с тестем говорить, как держаться? Тут шаги тяжелые и приблизились. Не кузнец пришел, сын его. Да только от того не легче. Остановился Тиль, на невесту свою смотрит.

— Здравствуй, Эринушка.

— Здравствуй, Тиль.

Ответила и взгляд отвела. А жених-то сговоренный глядит всё, глаз горящих с не сводит, так и жжет, как углями горячими. И так повернулась Эринка, и эдак, а от взгляда тяжелого никак не спрячется.

— Дай воды напиться, — просит Тилис.

— Дома ты, знаешь, где ведро с водой, а мне не ведомо, — отвечает девка сердито и совсем отвернулась.

Подошел к ней Тиль, да Эринка отшатнулась. Боязно стало, что опять ручищи распустит, да непотребство учинит. Поймал ее Тилис за руку, хотел повести за собой, но уперлась девка. С гневом глянула. И чего опять удумал, медведь без совести? Сердится невеста, а жених улыбается:

— Не обижу, Эринушка. Покажу, где вода стоит. Пить охота больно, а из твоих-то рученек вода слаще в два раза станет. Не откажи, солнышко ясное.

Кивнула девка хмуро, за Тилем пошла. А у самой внутри пожарище. Того и гляди из ушей дым повалит. Вырвать ей руку хочется, да на край света сбежать. Да только ведь клятвой Бавлину, будто лошадь стреножили. За ради сродников терпит, чтоб беда их не коснулась. Идет за Тилисом, терпит молча. А он руку невестину лапищей сжал, да бережно, словно раздавить опасается. Силищи-то немеренно. На Эринку поглядывает, улыбается. Ей волком выть хочется, а ему радость одна.

Шли недолго, до ведра с водой. Рядом на гвозде ковшик висит. Тилис остановился, ковшик подал и в глаза заглянул:

— Дай воды напиться, Эринушка.

Из ведра зачерпнула девка, да сунула жениху, не глядючи. Ковш-то Тиль принял, да по руке Эринкиной пальцами скользнул. Она опять дернулась, парень и отступил. Да никак пить не начнет, всё на невесту смотрит.

— Что ж не пьешь? — ворчит Эринка. — Иль жажда прошла?

— Не поможет от моей жажды вода, ненаглядная, — Тиль отвечает. — Как до осени дожить и не ведаю. Глаза закрою, тебя вижу. Открою, и снова мерещишься. Крепко полюбилась ты мне, Эринушка. Хоть в огонь за тобой, хоть в воду. И хорошо, что никто дорожку не перешел, другой мне ненадобно.

Глоток сделал, да ковш в сторонку отставил. Эринка и охнуть не успела, за плечи взял. К себе притянул, да ручищей могучей к груди прижал. От одежды дымом и железом пахнет. Не вдохнуть полной грудью, не отстраниться. Стоит Эринка, сердце Тиля слушает. А оно стучит, как заполошное — волнуется парень.

— Нет мне жизни без тебя, желанная, — говорит снова. — В душу въелась. Уж сколько годочков только о тебе думаю. Не отталкивай сердца моего, не отворачивайся. Я всё для тебя сделаю. Счастливей тебя не будет на свете этом, обещаю, Эринушка.

— Да как же ты меня счастливой сделаешь, коли сердце мое не лежит к тебе? — Эринка воскликнула. Да и охнула девка, как рука парня сильней жать стала. И сам как каменный стал. — Что ж творишь ты, Тиль? Больно!

Отпустил. На шаг отступил, да на руки свои взглянул растерянно. Подальше отойти от него Эринка хотела, да Тиль в один шаг догнал. К себе развернул и лицо невестино ладонями сжал:

— И мне больно, Эринушка. От слов твоих больно. Ничего, — говорит, — ждал столько и еще ждать смогу. Увидишь, что не враг я тебе, до осени-то привыкнешь. А коли не полюбишь в ответ, так моей любви на двоих хватит.

Говорит, а у самого глаза горят пуще прежнего, будто выпил чарку крепкую. Глядит, будто взором лицо Эринко трогает, да всё на губах останавливается.

— За то, что больно сделал, прости, не по злобе я, — сказал Тилис хрипло. — И за новую дерзость прости.

Да к устам девичьим и прижался. Задергалась девка, замычала, да разве ж от силищи такой увернешься? Держит руками, словно капкан медвежий. Голову поднял, а глаза у парня совсем пьяные стали. Страшно Эринке от взгляда такого. Кричать уж хотела, да Тиль опять к губам прильнул. А как отступил, так невеста от него и шарахнулась. Губы ладонью утерла и к двери бросилась. Мимо мамки пробежала, Нельге не поклонилася. Бежит, себя не помнит. На окрик не обернулась. И горько девке, и гадко, и душа от гнева кипит. Губы жжет, в глазах пелена мутная. Где уж тут родительницу послушаться?

На улицу выбежала, мимо пса злющего проскочила, даже не заметила, за калитку выбежала, да и остановилась. Сердце, того и гляди, из груди выскочит. Злые слезы утерла, по сторонам огляделась. Живет себе деревня, всё ладно у соседей, всё привычно. Куры да гуси по улице важно вышагивают. Там коза блеет, здесь дети горланят, забот не зная. А Эринке и солнце не светит. Нет покоя, хоть топиться беги, чтоб от доли злой избавиться. Только клятва и от этого держит. Моченьки нет.

Побрела девка к дому отчему, мамку дожидаться. Слезы снова с глаз стерла, да и увидала всадника, что к околице ехал. Пригляделась и охнула. Сердце-то так и заухало, так вскачь и пустилось. Стоит Эринка, вздохнуть не смеет. То ли почудилось, то ли и вправду гость долгожданный. Сделала шаг, другой, а как побежала уж сама не заметила.

— Эринка! — летит вслед крик матушкин.

— Эринка! — вроде и Унка окликнула.

Да не слышит девка. Бежит, ног не чуя, за грезой своей. А как за околицу примчалась, так и встала, будто столб дорожный. Глядит на четыре стороны, да никого уж не видит. То ли померещился ей гость желанный, то ль ускакал уже. Назад обернулась Эринка — там ждут мамка злая, да жених постылый. Вперед поглядела — дорога пустая. И куда за ветром бежать дальше, как морок в руках удержать? Вздохнула тяжко, да и побрела неспешно. А ноги уж сами несут к кустам, где Арна гнала. А как ветви развела руками, тут и встала, будто идол каменный.

— Ну, вот и свиделись, Эринушка.

Ноги-то и ослабели. Привалилась к дереву девка, да ладонь к груди прижала:

— Арн, — на шепот сил только и хватило. — Пришел все-таки.

— Пришел, — купец отвечает, да на Эринку смотрит пристально.

Глядит на него страдалица, наглядеться не может. Вот ведь как бывает — разочек всего и видела, а на всю жизнь запомнила. И глаза колдовские, и брови черные, и ресницы длинные, и нос примой, и губы манящие, да и подбородок с ямкой упрямой — всё-всё девка помнит. Даже родинку на щеке махонькую, и ту с закрытыми глазами найти сможет.

Шагнул к ней Арн, а Эринка взора так отвести и не может. Устал соколик, вон, как осунулся. И глаза-то дымные покраснели, и тени под глазами лежат. Видать, не сладко парню было, вот ведь жалость какая. А как подумала о невзгодах чужих, так и вздохнула протяжно. А купец-то совсем рядом стоит, да и тоже взора не сводит. Да только улыбки нет прежней. Строгий Арн, выходит, а всё одной родней всех будет.

И откуда смелость взялась? Подняла руку Эринка, по щеке погладила. Опомнилась, хотела руку отдернуть, да купец удержал. Сам щекой к ладошке теплой прижался. Да и прикрыл глаза, а девка и сама жмурится. Хорошо так ей стало, спокойно. Уж сколько дней живет в беспамятстве, а тут будто день прояснился, да лучики солнечные увидела.

— А я уж думала, забыл обещание, — слова-то сами собой вырвались.

Испугалась Эринка, да только Арн улыбнулся, за дерзость не обиделся.

— Мое слово крепкое.

— А я ведь запретила, — и откуда гонор только взялся.

— Непослушный я, — улыбка купца и шире стала, да глаза знакомо сверкнули. — Ругать станешь?

— Может и стану, — отвечает девка ворчливо.

Купец голову склонил повинно:

— Ругай, — говорит. — Стерплю.

А слова-то опять сами собой с языка слетели:

— Заждалась я…

И что ж за напасть-то такая? Таиться о таком надобно, а она всё выболтала. Накрыла рот ладонью Эринка, чтоб еще чего не сказать лишнего, да взор потупила. Думала, купец на смех поднимет, а он лишь улыбнулся ласково:

— Ждала, стало быть, — а девка и кивнула согласно. Да тут подругу и вспомнила. Та вот так же Видару кивала, сдержаться не могла. А Арн опять не смеется, попросил только: — Погляди на меня, голубушка. — Эринка голову-то и подняла. А как в глаза купцу поглядела, так снегом вешним и растаяла. — Ты прости меня, Эринушка. Не со зла промедленье вышло. Беда в доме моем приключилась. Занят был. Теперь уж всё ясно стало. — А там и попросил, будто о милости: — Побудь со мной еще, Эринка.

И нехорошо вроде с парнем наедине тайком-то остаться, да отказаться мочи нет. Вот и кивнула Эринка, да подальше от всех знакомца своего увела. Про горе уж спросить хотела, да я зык не повернулся. Кто ж рану-то тревожить станет? Коль купец надумает, сам про свою беду скажет. Да и про свою печаль позабылось. И болела только душа от неволи скорой, а про жениха и вспомнила. Да про то, что мамка искать станет, не подумалось. Будто полог кто на разум накинул. А может, то счастье внезапное глаза-то застить начало. Вот ведь он, купец долгожданный. Идет рядом, будто так и надобно. Зря, видать, печалилась Эринка, зря на духа пеняла.

Бредут неспешно парень с девкой. А душа-то от радости замирает. А вдруг сон обманчивый? Проснется Эринка поутру, а не было свидания, не приходил Арн, сердце не радовал. Щипнет себя незаметно девка, а в груди и заноет сладко — не сон это, всё правда. Идет рядом Арн ненаглядный. Шагает позади конь его без повода, будто пес верный, не свернет в сторону.

Поглядит купец украдкой, да и улыбнется. А на душе Эринкиной радость цветком распускается. Вроде слова не сказано, а будто болтают весело. Нет в молчании ни тягости, ни скуки. А как пальцы сплели, и не заметили. Идут, за руки держаться, будто так и надобно. Увидели, да и удивились оба, только рук уж не разомкнули. Хорошо им обоим, ладно.

— Наваждение прямо, — Арн говорит. — Рука сама к тебе тянется. Уж не ворожишь ли часом, находка моя? Чаровница.

Удивилась Эринка, а там и зарумянилась. Глаза опустила, от улыбки парня спряталась.

— Уж и назвал ты меня, — вроде поворчала, а самой-то приятно.

— Да как же, голубушка? Как не назови, а всё верным будет. На дороге сыскалась, находка, стало быть. А как в глаза взглянула, так будто чарами колдовскими опутала. Вот и выходит, что ты чаровница.

— Скажешь тоже, — махнула рукой девка, а глаза всё одно прячет, уж больно счастьем-то светятся. — Нет во мне чар, чего удумал. Ты вот чаровник знатный. Глазищи-то какие. Раз поглядишь, уже не забудешь. Может ты сам колдун?

Арн и рассмеялся весело.

— Не колдун я, Эринушка. Обычный парень.

— И непослушный, — девка со смешком добавила.

— Бываю и послушным, а велишь не приходить, не послушаюсь.

— Еще придешь? — поглядела Эринка искоса, а в груди-то щемит так сладко. — Зачем?

Купец плечами пожал и ответил коротко:

— Тянет.

— Сюда?

— Угу, — Арн мычит, а сам веселится: — Лес красивый, понравился больно. Буду гулять здесь день каждый.

— Лес? — Тут девка опешила. Не поняла шутки Арна, даже обиделась, немножечко.

А парень смеется заливисто. Слушает его Эринка, сама улыбается. Смех у Арна, будто искра яркая. От нее и на чужом сердце радостно.

— Ох, и славная ты, Эринка! — купец воскликнул, да к себе девку рывком прижал. Отпустил сразу, еще и шаг назад сделал, чтоб всё по чести было. Глядит на Эринку, улыбается. — Лес красив, да без тебя не лучше леса любого. И всё ж странно это…

— Лес странный?

— Лес, как лес, — хмыкнул парень. — О другом я. Все дни тяжко было, душа плакала. Пришла в дом беда, тут не до радости. И батюшка слег, и матушка глаза выплакала. Сестрица всё ходит, молится. А тебя увидал, и на сердце спокойно. Не зря, выходит, Михая не слушал, да на дорогу лесную с тракта тогда свернул.

— Ох, Михай! — тут Эринка про город и вспомнила.

— Что — Михай? — спросил купец удивленно.

— А то Михай, — говорит Эринка. — Были мы в Эльграде, к храму Матушки ехали. А там псы княжьи стеной стоят, пиками тыкают. Батю моего обидели, а мне и вовсе слова срамные сказали. Вот и не стерпел батюшка, за честь дочкину вступился. За кнут уж взялся, да я с перепугу наговорила всякое. Ратник уж совсем, будто зверь сделался. На нас хотел кинуться, да подоспел Михай. Отпустил нас с батюшкой, да на ратников браниться начал. А они его послушали, слова поперек не сказали. Вот ведь загадка. Прислужник купеческий, а княжьи воины слушаются. Скажи ты мне, сделай милость, в чем разгадка прячется?

А глаза-то Арна вдруг темнеть стали. Не дымок ласковый — небо грозовое! Того гляди, молнии сверкать станут. Тут и притихла Эринка. Никак купца обидела?

— Говоришь, обидели ратники? Срамным слово честь твою марали?

— Такое и повторить-то совестно. — Опять Эринка потупилась. — Да только Михай-то ко времени успел. Вот и ушли без урона, в храме лишь не были. А теперь уж и боязно. А ну как пса того встретим, да он мстить удумает?

— Не бойся, голубушка. Нет вам боле угрозы в Эльграде. Никто обидеть не посмеет.

Улыбнулся Арн, челом посветлел, да снова смотрит ласково. А девка глядит недоверчиво, вот и не сдержался купец. Смеется парень, а Эринка брови хмурит, обиделась, значится. Отвернулась строптивица, нос задрала, да вдруг и охнула. Совсем близко Арна оказался, да и обнял крепко. Держит крепко, да отпускать не спешит, а ей вырываться не хочется. Так бы век простояла, в глаза его глядючи. Тут улыбка на губах парня и застыла, да и сглотнул гулко.

Потом опомнился будто, да и отпустил Эринку. А она руками плечи обняла, холод стылый почуяв. Зябко без рук ласковых. Да как со взором Арна встретилась, так и оттаяла, сама улыбнулась. Развернулись и пошли дальше. Идут рядышком, а куда, того не ведают. И так им ладно, что век целый идти б смогли. Ничего боле не надобно. Друг на дружку поглядывают, улыбки прячут.

Да вдруг Эринка о городе опять вспомнила, вот и сказала, что думалось.

— Нечестно это. Храм для людей поставили, для всех врата открыты. А коль знатный кто зашел, так простому люду уж и места нет. Это что же? Молитвы знати поважней других молитв будут? Князья, выходит, и богам указ? Иль ратникам знать лучше, кому помощь богини нужней?

Усмехнулся Арн:

— А ведь верно. Одна княжна, а в храме ни для кого мест не осталось. Да только смеяться не над чем. — А потом и прищурился: — Уж не бунтарка ль ты, Эринушка?

Она глаза и округлила. И что сказал? Как уж не назвал только, теперь вот и вовсе словом непонятным. Тут и вспомнилось, что обзывал забавной. Поглядела Эринка сурово, да опять и обиделась. Обзываться, стало быть, нечего! Отвернулась от Арна, насупившись. А он со спины руками-то оплел, да к груди своей и прижал. Замерла девка, шелохнуться боится. Лишь бы не отпускал боле.

— Верно подметила. Храм для всех стоит. Да только Арида все молитвы слышит, хоть в храме молись, хоть в поле чистом. На то и богиня. А коль вошла в храм княжна пресветлая, так ратники на защиту ее становятся. Откуда ж знать, кто в храм войти может? То ли человек добрый, а то ли лиходей какой. В душу-то только боги глядеть могут. Вот и не пускают никого, чтоб беды не вышло. Понимаешь, голубка?

— Стало быть, и нас с батей во благо обидели? — пошевелилась Эринка, отойти хотела, да Арн прижал крепче.

— А вот вас зазря. Больше такого не будет, — ответил купец строго.

— А Миха…

Притянул к себе Арн Эринку, щекой к волосам прижался, она и замолчала.

— Хорошо с тобой, Эринушка. На душе ладно. И сама ты ладная, из рук выпускать не хочется. Как есть чаровница.

— Обычная, — шепчет Эринка.

— Обычная чаровница, — сказал Арн, а сам улыбается. А потом и вздохнул с сожалением: — Пора мне, Эринушка. Идем, провожу тебя, да и сам поеду.

Вспомнила Эринка, что спросить хотела:

— А в деревне делал? Никак меня сыскивал?

— Конь захромал, вот в кузню и съездил. — Купец ответил, а девка и вспыхнула. Так вон оно как вышло, значит. Не конь, так и не свиделись, стало быть. А она уж себе и надумать успела, уже тому, чего нет, и порадовалась. Глядит на нее Арн, а у самого улыбка на губах веселая. А покуда Эринка себе грызла, он сызнова рассмеялся: — Ох, и чудо ты, голубушка. Да как же было напрямик к тебе ехать, да дом искать? Я уеду, а разговоры людские тебе останутся. Вот и думал, как дело обставить, да тебе без чести не оставить. А покуда раздумывал, тут и конь захромал. Вот повод заехать и сыскался. А уж у кузнеца про житье деревенское спрашивать взялся. Да только он про свое всё втолковывал. Про сына единственного, про свадьбу его скорую. Невестой хвалился, мол, раскрасавица, да по сердцу сыну будет. А про тебя и слова не услышал, как не надеялся. Вот я счастья сынку кузнецову и пожелал, да сам прочь неспешно отправился, авось, где объявишься. А как за околицу выехал, так и вовсе камень на душу навалился. Думал, уж и не свидимся. Хотел уж в город ехать, да тут меня будто остановил кто. Вот и спешился. А там уж и ты ко мне вышла. Чего побелела, голубушка? Иль сказал, что обидное?

Стоит девка, снега белей стала. Да и повторила эхом бездушным:

— Счастья, стало быть, пожелал…

— Да что не так, Эринка?

И не знает Арн, что счастье голубушке своей желает, да жениху другому. А девка и ответить не может. А коль уйдет купец, да и не вернется сызнова? Почто ему невеста чужая? Вот и заледенела душа Эринка, от страха язык и правды сказать не поворачивается. Нахмурился Арн, да девка уж с собой совладала. Стряхнула оторопь, будто пыль дорожную, да и улыбнулась:

Улыбнулась я и головой помотала:

— А и пусть ему счастье будет.

— Пусть, — Арн в ответ улыбнулся, а сам еще смотрит пытливо. А вскоре уж и он оттаял. Чего о кузнецах-то думать, да загадки их решать?

Дошли уж до места, где встретились. Купец Эринку за плечи взял, да в глаза и взглянул:

— Придешь ли, коль время назначу?

— Приду, — кивает девка уверенно.

— Тогда через день, как солнце высоко поднимется, буду здесь тебя дожидаться.

— А коль не выйду? — Эринка спрашивает, а у самой глаза горят лукаво.

— Придется с копыт коня подковы рвать. Да не одну, а все четыре, — Арн хмыкнул. — Иль ночью темной, будто вор постылый, по дворам полезу. Авось, и сыщешься.

Засмеялась девка, да рукой на парня махнула:

— Не мучь животину несчастную, и собакам в пасть не суйся. Приду я, боги свидетели.

— До встречи, Эринушка.

Улыбнулся ей Арн, в седло вскочил, а сам с места не тронулся. Глядит на девку сверху, глаза не отводит. А там и сознался:

— Коль не уйдешь первой, так и я не уеду.

— Вот и оставайся, — смеется Эринка.

— Так ведь я б и остался, да дела есть важные. Они покрепче оков держат. Беги, голубушка.

Последний разочек поглядела на друга милого, да и побежала к деревне Эринка. Отбежала немного, а там и обернулась. Идет следом конь потихонечку, опять за ней купец приглядывает, от беды оберегает. Только какая уж беда тут случиться может, коль дом отчий рядом? А всё одно на сердце радостно. И о чести позаботился, и от напастей стережет. Махнула рукой Эринка, да и больше уж не обернулась, как душа поглядеть не просила.

А дома уж мать ждет сердитая. Руки в бока уперла, да на дочь сурово смотрит. Склонила девка голову, будто винится, а сама счастье в глазах прячет. Увидит свет их матушка, глядишь, и поймет всё. А коль поймет, так и выпорют. А Лета пальцем погрозила только, да к себе дочь отправила. Вроде гроза минула, а Эринка всё одно опасается. Не пришел еще батюшка, про побег дочкин не знает. Да только Верет вернулся, когда дочь легла. Вот и не стал трогать.

Сидят с матушкой за столом, говорят негромко. Эринка на лесенку выбралась, стоит, подслушивает, о чем беседу ведут. Уж больно знать хочется, чего завтра ждать будет. А Лета мужу про гостевание сказывает, а сама возмущается:

— Вот ведь медведь неуклюжий! Сказывали увальню, чтоб другом стал. Да не утерпел Тиль, целовать стал дочь нашу. Вот Эринка и не стерпела, прочь с кузнецова двора бросилась.

— Целовал, говоришь? — спросил батюшка, да кулаком так и дал по столу. — Ох, уж я охальнику!

— Да я уж ему ума-то вложила, за всё высказала, — отвечает Лета. — А он красный весь. Стоит, шапку в кулаках мнет, да слушает. — Да тут мамка и вздохнула: — Полюбилась ему дочь наша. Хоть бы и она в нем желанного разглядела. Были б тогда счастливы.

Да отец-то всё одно недоволен:

— И я тебя полюбил, да не лез с поцелуями. Ждал, покуда доверишься, да друга увидишь. Как душа не просила, а всё одно терпения набрался. А этот орясиной вымахал, а в ручищах своих только молот держать и может. За себя, выходит, не в ответе. Нет уж, сам с ним толковать стану, да плетью охаживать. Впредь наука будет. Не позволю я дочь свою бесчестьем позорить. — Да сызнова кулаком по столу и ударил.

Эринка дверь за собой притворила, да в кровать ужом юркнула. Лежит, о словах батькиных думает. И не сносить ведь головы бедовой, коль про Арна прознают. Как же это? Сговоренная, а тайком к другому бегает? Вот уж позору-то будет. Да только и от купца не откажешься. И страшно девке, и сладко. Будь что будет, защити, Заступница.