Глава 6

И вновь дорожка лентой пыльной стелется, вьется меж сосенок. Бежит рыжая кобылка, резво крепкими ногами перебирает, подковами о редкие камешки цокает. Свистнет гибкий кнут:

— Эге-гей, ленивица!

И бежит лошадка дальше, везет телегу к городу большому. А в городе улочки длинные, дома каменные с крышами черепичными. Это тебе не деревенские домики со стенами бревенчатыми, ребристыми. Только нет у домов городских садиков цветущих, нет покоя за высокими стенами крепостными. Душа там к воле тянется, на свободу рвется, обратно в деревеньку родимую, где собак перелай да деток шальных гвалт веселый стоит. Хорошо в городе, а дома-то завсегда лучше.

Дома лес под боком шумит, а в лесу том ждет сердце верное. Хорошо дома, а в лесу еще лучше, спокойно да радостно. Друг сердечный улыбкой встретит, к груди прижмет, и сразу день без солнца светлей становится.

— О чем замечталась, Эринка?

— Лето, матушка, птички поют…

— Ну-ну, — кивает матушка.

Сколько счастье свое не прячь, а другим в глаза бросается. Вот и еще две седмицы прошли, пролетели птицей быстрокрылой. Не каждый день купец к Эринке являлся, а всё ж приходил, дожидался. Пусть недолго рядом был, а всё сердечку радость. А как задержится, так уж конь его стрелой летит, несет всадника на встречу тайную. На землю спрыгнет ненаглядный, обнимет крепко и скажет жарко:

— Дождалась, Эринушка.

— Дождалась, — кивнет в ответ девка, да очи потуплю.

А душа поет птицей звонкою. Таись, не таись, на весь свет слыхать. Матушка смотрит пытливо, батька хмурится. Жених докучливый и вовсе мрачней тучи ходит, одной Эринке всё ладится. Подружка любимая покрывает, глаза всем отводит, а сама головой качает:

— Не спеши, — говорит, — Эринка. Клятву ведь Бавлину дали, и как измены-то не заметил?

А где ж в том измена, коли за руки только держатся? Не понимает Эринка. Даже в уста Арн голубку свою не целовал, в щеку только, да и то разок. Уж больно рассердилась девка. Руками махала, да грозила, что не свидятся больше. Вот и не лезет парень с поцелуями-то, лишь на уста взглядом долгим смотрит, да не притронется. Нет чести в том, чтоб насильно ласку девичью взять. Обнимает крепко, да и то радостно.

По ночам девке объятья те снятся, ох, и сладко ей, ох, и томительно. А днем руки решетом становятся, так всё и валится. Мыслями о купце любимом душа полнится, да пред очами образ его. А как про сговор вспомнит, так и жизнь не мила. Признаться бы купцу надобно, а только язык, будто камнем становится. Страшно Эринке — прознает про жениха Арн, да и уйдет восвояси, о девке блудной забыв. А как от других услышит? Тут уж и вовсе жуть нападает. Как страдалице быть? Как из силков кузнецовых выбраться? Уж и Унка бранится, мол, скажи, глупая. Да только Эринка головой кивает, а сама помалкивает. И совестно ей, а счастье-то еще чуть продлить хочется.

— Эринка, — подруга за рукав растяпу дергает, а сама глазами знаки делает. Чего, мол, сидишь колодой рассохшейся? Того гляди, развалишься, да всем нутро свое тайное покажешь. Да чтоб не зря звать при родителях, говорит Унка: — Отвезем дары Заступнице. Уж и не верится.

— Отвезем, никуда не денемся, — кивает Эринка, а сама про Арна думает.

Велел купец не ездить в храм. Сказал, что княжна еще две седмицы брата оплакивать станет, как обычай велит. Дары понесет, да слезьми грехи брата пред ликом богов смоет. Вот и не ходи, говорит, покуда срок не истечет. Как бы вновь вам под дверями зря не топтаться.

Так и подруге сказала Эринка. Они к сыскарю-то и подступили, будто незнаючи. Расспрашивать про горести княжеские стали, тот и кивнул важно. Так поездку и отложили. И на базар за тканями спешить не стали, чего два раза ездить? А теперь вот все вместе в Эльград и отправились: Эринка с отцом да матерью, да Унка с родителями.

Мамки болтают без умолку, батьки слушают их, посмеиваются, а подружки переглядываемся, о своем думают. Им говорить при родителях не о чем. А про платья свадебные да украшения уже наперед всё знают. Унка уже давно про вышивку рассказала, да сережками похвасталась, а Эринке про свое говорить не хочется. Что матушка укажет, то и сделает. Авось, не сгодится. У нее одно на уме, как от жениха да свадьбы избавиться.

Едут себе люди добрые, о дурном не думают. Спокойно на душе, надежда огоньком теплится. Да только вдруг топот копыт послышался. Глядят, всадник следом, нагнал уж почти. Плечи могучие, взгляд смурной, невеселый. Тиль, стало быть. Жених за невестой скачет. А она и не рада. Брови насупила, отвернуться хотела, да Унка локтем вдарила. Держись, мол, подруга, затаись. Зашипела Эринка, а Тилису кивнула. Он родителям поклонился, а сам со сговоренной своей взгляда не сводит.

— С вами, — говорит, — поеду. Дела в городе есть. Заодно провожу, пригляжу, чтобы никто не обидел.

— Еще один мужик лишним не будет, — говорит ему Верет.

Остальные с ним согласились. Едут себе, улыбаются, одна Эринка, будто хмурь небесная. Как на Тиля взглянет, так себя пташкой в силках чувствует, как в руках могучих билась забыть не может. Уж и просил кузнец прощенья. Будто коршун кружил над голубкой, в ноги падал. Гостинцами задабривал, да не трогать боле обещался. Да только девке от того не легче. Плачет ее душенька, от горя заходится. Отпустил бы постылый, она б до земли ему кланяться стала, да богов за Тиля молить. Только ведь и ему без нее тошно. Глядит да хмурится, а у самого тоска в глазах стылая. Взор такой камнем девку к земле клонит, и не вздохнуть грудью полной. Теперь вот и вовсе с ними ехать сподобился.

— Как почивалось, Эринушка?

Родители промеж собой беседуют, на детей не глядят, только Унка взор тревожный с подруги на Тиля переводит. Хотела смолчать Эринка, да только дурного жених не спросил, вот и ответила, на дорогу глядя:

— Хорошо, Тиль, почивалось.

Вот уж и местечко заветное скоро покажется, там друг сердечный повстречался. А за ним и тракт шумный. Снова кругом удивленье будет. Глядишь, и Тилю не до Эринки станет. На то и надеется страдалица.

— Ладно ли дела в кузнице? — Унка помогать подруге в беседе стала.

— Ладно всё, Уна, — ответил Тилис, да опять на невесту смотрит.

— Здорова ль ты, Эринушка?

— Здорова, Тиль.

Вздохнула девка, к жениху обернулась. А в его глазах опять тоска таится. Тяжелый взгляд, безрадостный. Вот и пожалела Тиля Эринка. Виновен разве, что счастью чужому дорожку перешел? За свое ведь борется. И без того таился сколько, любовь свою прятал. Устыдился девка, что грубой была. Раз уж ей хорошо, пусть и Тилю легче станет. Чай, не к жрецам на обряд едут. Вот и решилась сама спросить:

— Здоровы ль отец твой и матушка?

— Милостью богов, Эринушка, — вроде и кузнец вздохнул свободней.

Так слово за слово беседа и завязалась. Родители промеж себя болтают, а детей слушают. Тут и Унка подруге подмога. Где Эринка смолчит, подружка скажет. Глядь, и Тиль улыбаться стал. Говорит бойко, хмурь исчезла. А как посветлел ликом, так и милей показался. Пригож сын кузнецов, да купец лучше. И с лица краше, и сердцу родней. Назвался бы другом Тилис, приняла б его Эринка, не думая. И веселым быть может, и сметя так, что в ответ улыбнуться хочется. Да как вспомнит девка, что от свадьбы жених не отступится, так улыбка сама на устах меркнет.

Вот и местечко знакомое показалось. Увидала его Эринка, мысли вдаль и умчались. О чем говорят вокруг, не слышит. О своем думает, да улыбку и не сдержала. Вспомнила, как Арн защитой ей был от Михая строгого, как гнал прислужника, да на коне своем потом до дома вез. Ладно на душе измученной. Зажмурилась, будто кошка сытая, да лицо к солнышко подняла, вздохнула радостно. Тут и стихли голоса рядом. Открыла глаза Эринка, да со взглядом Тиля и встретилась. Глядит на нее жених взглядом знакомым. А как со взором невесты встретился, так губы сухие облизал.

— До чего же хороша ты, ненаглядная, — сказал вроде тихо, да для Эринка, будто гром прогремел.

— Обычная, — ворчит девка.

Кузнец головой и мотнул:

— Краше всех, Эринушка. Одна такая.

Тут Лета закашлялась, Тилис и замолчал. Опять нахмурился, да быстро оттаял. Опять беседу повел. Так на тракт и выехали. Да то ли день такой, то ли позже ехали, да только народа совсем мало было. И поглазеть не на что. А за разговором шумным и дорога короче кажется. Вот и не заметили, как к воротам Эльграда подъехали. Только дядька Хал вдруг прикрикнул:

— А ну цыц, горластые!. Горе княжье уважайте. Не шумите в городе.

Глядят, и вправду люди ходят притихшие. Говорят негромко, смеха веселого не слышно. Ну и озерные шуметь не стали. Цокают копыта неспешно, везет кобылка телегу к храму Заступницы. Тиль по сторонам глядит, да сурово ратников княжьи разглядывает. А их, что горох рассыпанный, тьма-тьмущая. Идут по городу, за порядком приглядывают. Чем храм ближе, тем морд наглых больше становится. А там опять озерные в цепь охранную уперлись. Тут и всплеснула руками Эринка. Неужто княжна у алтаря жить решилась?

Остановил телегу Хал, глядит на ратников. Старший их к телеге направился. Осмотрел строго и спрашивает:

— Откуда будете?

— Озерные мы, — отвечает Ункин батька. — Сыскарь я тамошний, Халом кличут. То жена моя с дочкой. И соседи мои. Верет с женой да дочерью, а то жених ейный.

— Звать как?

Подивился Хал, но всех поименно перечислил. Опять глядит ратник пытливо, будто прутом каленый насквозь прожег. А там и махнул рукой:

- Пропускай. Можно.

— А случилось-то чего? — Хал спрашивает.

— Не твоего ума дела, сыскарь. Пускают, вот и радуйся.

Зацокала кобылка, закрутились колеса, покатилась телега дальше. А седоки удивляются, чудеса какие. Обернулись, а других уж не пускают, одни они проехали. Еще больше удивляются, что за почесть такая. А там и додумались. Халу, видать, уважение, что князя Стигнарда найти сумел. Тут Унка нос задрала, вон, батька каков. Жена Хала на Лету глядит горделиво, а мать Эринка и вздохнула завистливо. Верет только хмыкнул, да рукой махнул. Ему завидовать нечему, каждому своя судьба дарована. А Эринка и вовсе о том не думает, у нее свои тягости. Думает, девка, как со жрицами заговорить, да о беде поведать. И то ладно, что невесты одни дары несут. Ни женихов рядом нет, ни сродников.

Вывернули на площадь озерные, да так и ахнули. Стоит храм красоты невиданной. Стены каменные, белые. А по стенам узор рунами вьется, серебром сияет. Ворота большие, чеканные, а в них дверка узкая. Стоит у двери жрица Аридина. На плечах плащ зеленый накинут, волосы в косу толстую собраны, да тесьмой перевиты. На груди знак круглый, а в нем око с изумрудом. Зеленые глаза у Матушки. Вот и зрит она с груди прислужницы верной. На поясе жрицы два меча коротких навешано — стражница. Испокон веку так принято. Сильны дщери Аридины не только в знаниях тайных, но и в дело ратное годятся. Коли надо, себя защитят, а то и в поле бранное выйдут. Бывало всякое.

— Ну, идите, невесты, — Лета велела. Тут и Тиль спешился, но Верет его удержал. Как глянул сурово, так кузнец на месте остался.

Взяли девки дары свои, да к храму направились. Идут, робеют, на стражницу смотрят. А то оглядела невест и с дороги прочь отошла. Да только войти не успели, дверь сама отворилась. Сама княжна из храма вышла. Глядят на нее Унка с Эринкой, любуются. Хороша дочь княжеская, только ликом бледная. А как глаза подняла на девок, так и обомлела Эринка. Очи-то, словно дым, серые! Пригляделась девка, и чертами с купцом схожа. И чем дольше смотрит, тем больше Арна видит. Вот уж диво-дивное! И княжна остановилась. Бровь точеную изломила, на Эринку глядит с удивлением.

— Что глаза пялишь, дура? — зашипел тут ратник подоспевший, рукой замахнулся, да тут Тиль не выдержал, заревел, как медведь взъяренный:

— Не тронь!

Опешил ратник от кузнецовой наглости, руку опустил, а Эринка очухалась. На колени пред княжной бухнулась, лбом в плиты каменные уткнулась.

— Прости ты меня, пресветлая, деревенщину глупую. Не по злобе я, от нерадивости.

Ничего княжна не ответила, дальше пошла. Унка над подругой стоит, пополам согнувшись, поклон держит и шепчет испуганно:

— Чего ты, Эринка, ум растеряла?

— Ох, Унка, как в огне я, — шепчет страдалица. — Княжна ликом один в один, как мой купец.

Распрямилась девки, вслед княжне смотрят. Да тут шум поднялся, они к родным повернулись. А там уж ратники кольцом вкруг телеги встали. Верет с Халом Тиля с боков обступили, от стражников прячут. Мамки руки к храму простерли, голосят горестно. Сердце беду и почуяло. Не до храма теперь, к родным подруги кинулись. Народ по краю площади собираться начал, глазеют, пальцами тычут. Да только конь вороной к сваре выскочил. На спине всадник грозный сидит, глядит сурово.

— Кто скорби княжьей мешать удумал?

— Они, вот, — тычут ратники, — к горю княжескому без уважения. Девка княжне не кланялась. Хотели дуру к почтенью принудить, парень ейный грозить стал.

И ведь ни слова кривого, так всё и было. Так, да всё одно иначе. Эринка в изумлении пнем стояла, вот спину-то согнуть и не додумалась. А Тиль невесту от побоев сберечь хотел. Где ж тут княжне поругание? Да только не стали и слушать, велел на суд к перваку вести. А первак-то по-простому будет, а по ученому — приор, значится. Советник первый, да помощник князю пресветлому. Окружили озерных ратники, мечи вытащили, деваться и некуда.

— Что ж, охламоны, наделали? — причитает мать Ункина. — Чего теперь будет?

— Не вой, — Хал прикрикнул. — Первак разберется.

Тилис так волком на воинов и смотрит, будто худого ждет. Собой Эринку закрыл, отходить не хочет. Девки за руки взялись, по сторонам озираются, да на ратников глядят с опаской. Чего ждать — не ведомо. Лета вздыхает тяжко — вот в храм и съездили. И что ж за напасть такая? Как к Ариде отправятся, так со стражами разругаются. В первый раз повезло, так во второй всей гурьбой попались. Мужья жен за плечи обняли, успокаивают. Так и дошли до дворца княжеского. Да только не в двери передние, в подвал повели.

Там в узилище и оставили для допроса строго. Обернулась Лета к дочери, глаза гневом сверкают, того гляди, в волосы вцепится. Заступил ей дорогу Тилис, невесту спрятал, а Верет жену удержал:

— Не бранись, Летушка, легче не станет. А ты, Тиль, невесту защищай, да меру знай. Я за жену и приласкать могу, не обрадуешься.

Повинился Тилис, склонил голову. Тут дверь и открылась. Обернулась Эринка, ахнула, Михай идет. Весь из себя важный, одежды на нем дорогие, смотрит строго. И что тут забыл? А Михай-то к столу подошел, да оглядел ослушников. На Эринке взгляд остановил, да и поманил к себе стражника. Шепнул что-то, тот головой кивнул, да убежал споро. Тут батька Эринку по затылку стукнул, она пополам и согнулась. Все уж кланяются, одна она в удивленье стоит. И кому кланяться-то? Прислужнику купцову! Вот уж чести много.

— Стало быть, вы покой нарушили, — говорит Михай. Опять на Эринку глянул, да и отвернулся. — Княжну не уважили, на ратников княжьи с кулаками кинулись.

— Да не так всё было, — Эринка воскликнула, отец на нее и рявкнул:

— Помолчи, неугомонная!

Тут Хал вперед выступил, да опять перед Михаем склонился.

— Ты прости нас, приор, что потревожили.

Эринка рот и раскрыла. Как сыскарь назвал Михая? Первак он? Так и закружилась голова шальная. И княжна девке вспомнилась, на купца похожая. И то, что горе Арново княжьему эхом откликается. Брат помер, отец захворал, да сестрица всё молится. И Михай вот… Ратники его слушались, а сейчас и вовсе перваком оказался. Только вот князя-то Арнардом кличут, а купца Эринкиного Арном. Тут огнем девку и обожгло. Арнард — Арн… Арн!

— Зачем от дел оторвал?

Обомлела девка, так и застыла столбом каменным. В дверях стоит ее Арн ненаглядный, да не в камзоле простом, в каком на встречи ездил. Наряд богатый на нем, княжеский. Ликом суров, в глазах гроза темная, того гляди, молнии полыхнут. Гневается пресветлый. Загляделась на него Эринка, да от отцовой затрещины и согнулась. Вроде и кланяется, а сама голову вывернула, подсматривает. Увидала она, как Михай на озерных указывает, так еще ниже склонилась, лицо спрятала. Ни жива — ни мертва стоит, что делать не ведает. Ни купца полюбила — князя пресветлого!

— Поднимитесь, — велел Арнард, будто плетью хлестнул. А голос сухим стал, надтреснутым. Взглянул на Эринку пристально, да и отвернулся, не узнал будто. — В чем вина их?

Ну и рассказал Хал, как дело было. Слушает девка, да с каждым словом холодеет. Ни на кого не глядит пресветлый. В стол ладони упер, лицо спрятал, слушает.

— Ратник на Эринку замахнулся…

— Ударил?

— Не успел, пресветлый. Как руку поднял, так Тилис и вмешался. За невесту свою…

— Стоять! — как гаркнул князь, так Эринка голову и втянула. Развернулся Арнард, в сыскаря взглядом уперся, да велел: — Повтори.

А голос-то и вовсе хриплым стал. Охнула Эринка, за грудь схватилась — вот и вскрылся обман, как боялась. Только ведь и Арн солгал, коль не князем — купцом назвался. На что теперь бедной надеяться?

— Что повторить, пресветлый?

— Что сказал сейчас, — требует Арнард.

— Так я ж и говорю, — Хал отвечает. — Тиль — сын кузнецов, за Эринку вступился. За невесту свою костьми ляжет…

— Кузнец, стало быть… — Будто эхом князь отозвался. Взглянул на Эринку, а той уж совсем худо сделалось. Стоит, трясется, снега белей стала. А у Арна очи уж не небо серое — ночь в глазах беспросветная. — Зачем в храм ехали? — Эринку спросил, да Хал ответил:

— Дары Ариде невесты везли, за счастье сказать спасибо хотели.

— За счастье, — князь усмехается, а у самого горечь в голосе. — Ну что ж, не всем горе горькое, кому-то и в радости жить должно. Отпусти их, Михай. Пусть сделают, зачем приехали.

Развернулся, да и ушел, не оглянувшись. Родители выдохнули шумно, поклоны вслед князю отвесили. Богов милости желают, улыбаются. Тиль Эринку за плечи обнял, к двери повел. Идет девка, в глазах муть серая, ничего пред собой не видит. Не держал бы Тилис, так и вовсе на пол упала. Шаг сделает, он в сердце болью отзовется. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, в груди огонь разгорается. А в ушах лишь слова княжеские: «За счастье…». Да где ж тут счастье, когда горечь одна?

— Милостив князь, ненаглядная, — шепчет Тиль. — Теперь уж всё хорошо будет.

Посмотрела на жениха Эринка, ахнула. Оттолкнула руки его, отпрянула, да к перваку обернулась. Глядит ей вслед Михай, бороду короткую поглаживает.

— Теперь всё, как должно будет, — сказал вдруг, на Эринку глядя.

И прав Михай, всё, как должно. Князю князево, девке простой — кузнец деревенский. Да разве ж сердцу легче от мыслей правильных станет? Как забыть друга милого? Разве ж не станешь любить по указке? Ох, ты ж горе горькое. Сам князь обнимал, звал голубкой ласковой. Теперь уж звать так некому… Был купец да весь вышел, померла вера в счастье долгое, только туман озерный и остался. Стылый туман, липкий. Бедой под кожу забрался, да душу замутил. Что ж ты, дух озерный не сказал, кого в суженые обещаешь? Вот любовь-то чистая отравой горькой обернулась? Жила б себе Эринка, как мать с отцом прикажут, ни о чем не думала. А теперь что же? Хоть в петлю головой, а хоть в реку быструю. Нет радости в жизни прежней, слезы только остались.

А князь почто лгал, коли знал, что любовь запретная! Зачем искал, зачем о встрече просил? Обнимал да слова разные нашептывал? Посмеяться удумал? Издевался над душой доверчивой! Почто покоя лишил? Повеселился Арн, позабавился, завтра уж не вспомнит. Позабудет Эринку из деревни Озерной, а Эринке как князя забыть? Ох, ты ж, доля злая…

Да тут вдруг и опомнилась. Гнев полыхнул пожаром погибельным, румянцем на щеках выступил. Осерчала на князя девка. Не бывать тому, чтоб с горя в петлю полезла. Мать отца полюбила, вот и дочь их с мужем о горе забудет. Не быть ей купчихой, княгиней тем более. Стало быть, и с судьбой спорить нечего. Быть Эринке кузнечихою.

— Тиль! — вскрикнула громко. — Где ты, суженый мой? Уводи прочь из дворца княжьего. Стены тесные на грудь давят. Не дворец, а домовина каменная.

— Ошалела глупая, — охнула Лета, да рот ладонью накрыла. Глядит Верет на дочь сурово, да ей злость глаза застит.

Обнял невесту кузнец, да и вывел из дворца княжьего. Унка следом спешит, на подругу глядит с тревогою. Спросить хочет, да молчит подруга. Родители идут, переглядываются. Да только Эринка слова вслух не сказала, лишь шла быстро. А как от дворца отошли, не заметила. И бегом бы бежать могла, да только ненадобно это. Отец-то глядит с подозрением, еще и вопросы задавать станет. А нет у дочки ответов, вот и терпит сердешная. Уж совсем от дворца удалились, тут Эринка не выдержала. Обернулась назад, да чуть и не завыла в голос. Стоит в воротах князь Арнард, вслед смотрит. А как заметил взгляд Эринкин, так сам и отвернулся. А там и вовсе ушел, не оглядываясь. А коль нет ему дела до девки несчастной, так и ей до него дела не будет.

А как к храму вернулись, так и угас огонь гневный. Идет Эринка, слезы удерживает. Ей бы повыть в одиночестве, да не судьба даже выплакаться. Вот и стиснула зубы, чтоб тайну сберечь. Огляделись озерные, телегу заприметили. Стоит в сторонке целехонькая. И дары в ней лежат собранные. Жрицы, видать, выходили, о людях добрых позаботились, да пропажу схоронили.

— Идите уже, — Хал велит.

— С тобой пойду, — Тилис решился.

Головой покачала Эринка, да руки жениховы от себя убрала. Взяла узелок из телеги и к храму направилась. Как уж дошла и не ведает. Догнала Унка подругу, взяла под руку, да и спросила тихо:

— Он ли?

— Он, — кивает Эринка.

— Так князь же! — шепчет подруга.

— Не купец, уж точнехонько. — Усмехнулась страдалица.

— И как теперь быть-то?

— А теперь уж никак, — отвечает Эринка. — Быть мне кузнечихой, а о пресветлом забуду.

Сказать-то легко, да сделать трудно. Как забыть глаза колдовские? Днем везде мерещатся, да ночи во снах видятся. Разве ж забудешь того, кем душа полнится? Да только подруге мысли чужие не ведомы, вот и кивает Эринке:

— И то верно, подруженька, — сама вздохнула украдкой да по плечу Эринку погладила. — Прости ты меня, дуреху неумную. Не ведала я, что такое закрутится.

— Нет вины на тебе, — улыбнулась Эринка, да только улыбка ее лучинкой угасшей Унке показалась. — Солгал пресветлый. Коли б сразу Арн князем назвался, глядишь, и не надумала б я жизни счастливой. Теперь уж поумнела, перечить судьбе боле не стану. Чем не муж Тилис?

— Хороший муж, — кивает Унка.

Не сдержалась Эринка, в плечо подруге уткнулась, да заплакала горько. Как раз в храм девки вошли, так слезы ее только жрица и видела. Посмотрела, как Унка подругу успокаивает, да и пошла к ним степенно. Взяла Эринку за плечи и встряхнула легонечко. .

— Ты, девонька, не платье чужое слезами смачивай, перед Матушкой их пролей. Коль беда не пустая, так и поможет Заступница. — Говорит вроде строго, да только нет злости в прислужнице Аридиной. Лицо доброе, чистое, а очи ясные, зеленые. Будто сама богиня на Эринку глядит.

— Мне б дары в благодарность на алтарь положить, — говорит девка растерянно.

— Так радость велика, что слезами заливаешься? — улыбнулась жрица. — За что дар поднести Матушке хочешь? Богине нашей дары в благодарность за беду-несчастье не надобны. Обидишь Заступницу, век потом ее не дозовешься.

— За жениха благодарить хотела, — сказала Эринка, а самой чудится, будто повинилась перед жрицей.

— Так за любимого жениха благодарят-то, — отвечает прислужница. — Люб тебе сговоренный твой?

— Не люб, сестрица, — отвечает страдалица. — Но хороший он, меня любит…

— Так все говорят?

— Откуда знаешь? — удивилась Эринка, а жрица головой с укоризной качает.

— Одной любви на двоих не бывает, девонька. Ежели один за двоих любить станет, любовь такая из крыльев легких камнем обернется, да ношей тяжкой на плечи ляжет. А коли летал один, то под камнем оба согнутся, — слушает ее Эринка, рот открыла, слова-то верные! — Как звать тебя, дитятко?

— Эринкой кличут.

— Идем со мной, Эринушка, о печалях поведаешь. — Потом на Унку посмотрела: — А ты, девонька, делай, что надобно. Твоя печаль не за судьбу чужую. Ты свое счастье от Матушки уже получила, вот и благодари с улыбкою.

Поклонилась Унка, да к алтарю направилась. На подругу не взглянула, будто ее и вовсе рядом не было. Ни спросила ничего, не успокоила, в провожатые не набилась. Улыбнулась жрица лукаво, да и взяла Эринку за руку. Привела в коморку светлую, на стул усадила:

— Рассказывай.

Сама рядом присела, за руку держит, поглаживает, да глаза заглядывает. А от взора ее тепло становится, вот и отогрелась Эринка, оттаяла. А как легче стало, так и заговорила. Про духа озерного поведала, про встречу желанную, да сватовство проклятое. Во всех горестях и радостях открылась, ничего про себя не оставила. Добралась до того, как взаимный обман открылся, так опять загрустила. И в злости своей покаялась, и про мысли последние рассказал.

— Не стану я боле судьбе противиться. Коли уж дан мне Тилис, так бегать от него уж не стану. Глядишь, и сладится…

Слушает прислужница, слова не скажет. По руке наглаживает, да глаз не сводит, будто в душу самую глядит. А как замолчала Эринка, так и сказала жрица задумчиво:

— Ни слова лживого не сказала.

Да и опять замолчала. Поднялась на ноги, отошла от девки, о своем думает. Сидит Эринка, с тревогой на сестрицу смотрит. Никак бранится на непутевую станет, да прочь гнать начнет? Да только и на брань девка согласная, лишь бы совет мудрый услыхать. Вернулась к ней жрица, села рядом, да опять за руки взяла.

. — Стало быть, на озеро бегала Потаенное? Приглянулась, видать, духу озерному, коли с даром ушла. Только дар не по тебе будет.

— Так ведь князь, — вздохнула Эринка. — Как уж снести такой подарочек? Только сердце измучаю.

— Верно, да не всё, — отвечает сестрица. — Дух своим даром связал вас накрепко. Ничего не скажу более, только подсказки дам. А ты слушай, да додумывай. И вот тебе подсказка первая: Бавлин на связанных новый узел не накинет. Уразумеешь, придет черед второй подсказки — выбор. Сама его сделаешь, сама решать станешь, как жить дальше. А коли решишь, так сама за всё в ответе будешь. Но лучше уж своим умом, чем родительским. Не всякое их решение мудрое, не всякая ошибка твоя ведет к погибели. Иди теперь, Эринка, еще свидимся.

— Вот и дух так мне сказал, — вздыхает Эринка. — Обещал, что свидимся, а я зачем, о том молчать вздумал.

— Долг на тебе перед духом озерным, вот и спросит его, — жрица отвечает. — А уж что взамен спросит, то одному духу ведомо. Может медяк дырявый, а может и услугу какую.

— Вот тебе и дар, — развела руками девка.

— Так ведь он тебе услугу оказал. Показал, как просила — то услуга. А раз понравилась, то навстречу с судьбой отправил прежде времени да свидание ваше ускорил — дар, выходит.

— И что же делать-то? — совсем растерялась Эринка.

— Для начала слова мои уразумей. А теперь ступай, Эринка, подруга уж заждалась.

— А дары?

— Поклонись нашей Матушке, спасибо скажи, что живешь да на солнышко ясное любуешься. За то дары и положи на алтарь.

Так девка и сделала. Обо всем остальном подумать после решила.