Глава 7

Сменяет солнышко месяц ясный. На небе черном то вспыхнут звезды, то погаснут. Зорька утренняя с вечерней чередуется. Идут деньки, бежит времечко, течет, словно реченька шустрая, не вернешь вспять, не догонишь. В душе моей обида стыдом заменяется, а потом опять обидой. То сержусь и ногой топаю, то молчу, ни на кого не гляжу, о милом своем думаю. Больно мне, будто ножом на части режут, а как осерчаю, так вроде и вздохну свободней. Только недолго это. Потом и вовсе ничего не хочу. Иду, куда скажут, говорю, что ждут, что велят, то и сделаю.

Денек первый держалась, второй крепилась, на третий за матушкой хвостом ходила, словно дитя малое, отойти страшилась, чтобы ноги меня к месту заветному не понесли. На четвертый с Тилем гулять пошла, сама напросилась. Он и рад, идет улыбается, а я молчу да головой киваю. Что спросит, всё невпопад отвечаю. Себя извела и его измучила. Сказалась, что недужится и сбежала домой, опять за мамкин подол уцепилась.

— О чем кручинишься, дочка?

— Кажется тебе, матушка, веселая я.

— Ой ли…

А уж что на душе моей делается, даже подружка не знает. Как признаться, коли она теперь, как и все, жениха моего нахваливает? А я и не спорю. Хороший Тилис, да только друга в нем вижу, от любви его, как от огня шарахаюсь. И жаль мне кузнецова сына, а себя жальче. Он опять хмуриться начал, на мои метания глядючи. Смотрит пытливо, словно спросить о чем хочет. И опять свое заводит: «Моя, никому не отдам». И страшно, что о тайне моей догадался, и горько — отдавать-то некому.

Так четыре дня и промучилась, за околицу тоскливо поглядывая, истомилась вся. На пятый день не сдержалась. Как взошло высоко солнышко, так и ускользнула из дома тенью незаметной. До околицы шла неторопливо, за околицей и вовсе остановилась. Сердечко мое стучит, оглушает, ни ветра в деревах не слышу, ни пичуг малых, ни ворон крикливых, ни собак брехливых, ни детей шумных. Постояла-постояла, да обратно идти хотела, но почудилось, будто конь в лесу заржал. И не почуяла, как ноги понесли меня, только у кустов знакомых остановилась. Стою, дышу часто, за грудь держусь, а сама думаю, вот раздвину я ветки гибкие, а там стоит ненаглядный мой. Поглядит и скажет, пришла, мол. А я отвечу… Только что ответить и не знаю.

Не ровня я ему, и любовь моя запретная. Мамка велела от господ, как от огня бегать. Батька поучал, что у господ богатства невиданно, власти вдосталь, земли взглядом не окинуть, а у простого люда только порты с дырой да честь с гордостью.

— То дары нам богами даденные, их беречь крепче жизни надобно.

Вот и стою честная и гордая, а сама мечтаю, хоть еще разочек взглянуть на друга сердечного. Хотя бы полразочка, да чтоб на всю жизнь налюбоваться. Хоть попрощаться с ним, только ведь князю девка деревенская не нужна, а уж с женихом сговоренным и подавно. Ох, и тяжко, ох, и маетно. Так стояла перед кустами и мучилась, а потом решилась. Зажмурилась и ветки раздвинула. Тишина… Глаза открыла, а там и нет никого.

— Ох, ты ж горюшко…

Вздохнула и уселась под деревом ждать. Долго ль ждала или коротко, да только солнышко книзу пошло, вечер приблизился, а князь Арнард так и не появился. Вот и пятый день впустую прошел. Помыкалась по дорожке, потопталась у луга широкого да обратно пошла. Иду, сама над собой смеюсь невесело. Ишь, чего девка удумала. Пресветлого встретить собралась. То купец Арн приезжал, а князю Арнарду до Эринки дела нет. И с чего бы ему обманщицу вспоминать? А мне зачем по обманщику сохнуть? Топнула ногой да в деревню бегом побежала.

В деревне остановилась и тише пошла. Соседям улыбаюсь, здороваюсь, бабке Рагнете поклонилась. Вот ведь старая, так и не сказала никому, что меня как-то с утра раннего приметила.

— Эринка, погоди-ка!

— Простите, бабушка Рагнета, мамка заждалась.

И дальше поспешила. О чем расспросить хочет, чего выведать? Ни словечка не скажу, моя тайна пусть моей только останется. А у дома моего уже Тиль дожидается. Завидел меня и встал посередь дороги, не обойдешь. Глядит исподлобья хмуро, пытливым взглядом осматривает.

— Куда бегала невеста моя? Где пропадала?

Спросил, а сам кулаки сжал, неужто ударить собрался? Отступила я на шажок, еще на один, а Тилис один шаг сделал и ближе, чем был стал, не равняться мне с его поступью.

— Что ты, Тиль? Ополоумел? Никак ударишь?

Он остановился, на руки свои удивленно взглянул да за спину их спрятал. После головой мотнул:

— Тебя не трону.

— А кого же еще тебе трогать, коли кроме меня, и нет никого?

— Так ли и некого?

И взгляд в то сторону, откуда я пришла, бросил, злой взгляд, жгучий. До косточек меня это взгляд пронял, да только ведь и вправду одна я теперь одинешенька. После на меня посмотрел и поник разом:

— Думаешь, слепой я? Думаешь, не вижу, что с невестой моей делается? То кошкой шипишь, отгоняешь, то вдруг чуть не на шею кидаешься, а то и вовсе, будто мертвая. Вроде и дышишь, а в глазах свет потух, пустые глаза у тебя стали, Эринка. А недавно светили ярче солнца, только при взгляде на меня гасли, словно свечу задули. Кто враг мой? Скажи мне имя его. Коли раньше не успел, теперь соваться промеж нас нечего!

И опять кулаки сжал. Страшный совсем стал, незнакомый. Вздохнула я украдкой да подошла к нему, за руку взяла и в глаза заглянула. Так и вздрогнул жених мой, от меня дернулся, а после тяжело оглядел и сам за руку взял.

— Тяжко мне, Эринушка. Вроде и моя теперь, а совсем чужой стала. Раньше пробежишь, хоть взглядом скользнешь, поздороваешься, а теперь и вовсе стороной обходишь. И ведь могла бы привыкнуть ко мне, да только чую я, что пробежал меж нами Дух Черный. И ведь не было никого, точно знаю, а теперь ты сама не своя. Поверил бы, что свадьбы боишься, только ведь душа беду чувствует. Кто он? Скажи ты мне, ненаглядная, не мучь ты меня.

— Нет никого, Тиль, — честно сказала, а самой совсем худо от слов своих. — Аридой клянусь заступницей, что один ты у меня остался… Ох.

— Остался… — словно эхо далекое кузнец мой откликнулся. — Был другой, стало быть. Был да отказался от тебя. Так?

Кивнула и еще ниже голову опустила, слезы пряча.

— Отчего отказался?

— Про сговор узнал, — совсем уж шепотом сказала и отвернулась, с тоской за околицу глядючи.

— Выходит, я твоему счастью дорогу перешел? Не наш он ведь, так? Не озерный?

Промолчала я, вперед пошла, жених мой за мной следом. Поравнялся и уже не отстает, идет рядышком, себе под ноги смотрит. Я молчу, и Тиль молчит, свою думу тяжкую думает.

— Не было счастья, Тиль, сон один короткий, — усмехнулась вдруг. — Утро пришло, и сон развеялся. Хочешь брани, хочешь, назови срамно, заслужила. Только…

Рукой махнула да вздохнула протяжно. Сын кузнецов руку мою поймал, в ладонях сжал широких и остановился. Он стоит, и мне не уйти, не отпускает.

— Не буду я бранить тебя, ненаглядная. И называть срамно да пакостно тоже не буду. Позволь печаль твою развеять, уж я не отступлюсь. Что хочешь, сделаю, чтобы улыбнулась ты мне милостиво. Хочешь, в город на ярмарку свожу? А хочешь, в село соседнее сходим, на диво полюбуемся? Медведь там у мужика живет, под дудку пляшет. А захочешь, еще веселья придумаю, только не прогоняй меня, Эринушка. Совсем мочи нет уже терпеть, так и жжет в груди. И как столько таиться сумел, теперь и сам не пойму.

Глаза на него подняла, со взглядом встретилась, и муки столько увидала, что сжалось сердечко мое. «Добрая ты, Эринка, да глупая»… Так ведь дух озерный сказал, кажется. Да то ли глупость, что жалостью зовется? А потом про слова жрицы, про любовь одну на двоих, вспомнила. Вырастут ли у меня два крыла ответных, или тяжестью на наши плечи с Тилем любовь его упадет, кто скажет, кто вразумит? Только ведь мне худо, и ему не лучше, так, глядишь, поможем друг другу хоть капельку.

— Согласна я, Тиль, — ответила, — на медведя поглядеть и еще веселья придумать. Только… Скажи мне, как на духу, сговоренный мой.

— Что сказать, Эринушка?

— Принял ли клятву Бавлин? — спросила и в глаза ему смотрю пытливо.

Закаменел кузнецов сын будто, поверх меня глядит, не отвечает. А я ведь над словами жрицы-то думала. Дух нас с князем связал, так она говорила, а Бавлин уже не свяжет связанных. Так ведь дух раньше бога сурового был, стало быть, обманул батька, не принял Бавлин клятву взаимную. Недаром глядел так странно отец мой, когда домой вернулся.

— Принял, — глухо сказал мне в ответ Тилис, — принял бог клятву.

— Я честна с тобой была, открылась, а ты мне довериться не хочешь, — усмехнулась невесело, руку отняла и к дому своему направилась. — Не пойду я с тобой, Тиль, никуда не пойду.

— Постой, Эринушка!

Не стала я слушать уговоров новых, так и дошла до калитки дома отчего. Только тут обернулась. Где оставила я жениха своего, там он и стоит по-прежнему, голову опустил. Подождала, не спешит на вопрос ответить. Развернулся и ушел шагом широким прочь, а я домой воротилась. Мамке ничего говорить не стала, а она спрашивать. Не полезла в дело наше с Тилисом, и на том спасибо. Только когда я наверх пошла, за плечо придержала:

— Взрослей становится дочь моя, взрослей.

Улыбнулась ей, в щеку поцеловала, лоб для материнской ласки подставила и ушла, добрых снов пожелав. В постелю легла, а уснуть не могу. Лежу, про Тиля думаю и молчание его опасливое. Не поверил мне, испугался. Я в срамном потаенном созналась, а он не смог. А ведь что изменилось бы? И вернись ко мне князь, не возьмет ведь замуж, баловство одно. Ему развлечение, мне погибель. Одна мне дорожка — в кузнечихи, иной не видится.

А поутру снова колесо завертелось. Всё одно к одному, что вчера, что позавчера, что и завтра будет. Вся жизнь моя такая. Проснулась спозаранку и за хозяйство, сейчас отцово да мамкино, потом мужнино. А чего своего? Только боль сердечная. Хотя детки пойдут, в них отрада будет. А чтоб детки родились, нужно в постелю с мужем лечь, вот и провернулось колесо, опять муторно.

Помыкалась-помыкалась, а потом опять в лес пошла. Тиль на счастье мое уехал с батькой своим, так хоть не прознает. Не бежала сегодня, куда спешить? Чуяло сердце, что нет там моего ненаглядного. Да и не ждала уже, успокоиться хотела. Заглянула за кусты, пусто. Развернулась и побрела по дороге. Иду, камешек пинаю, вздыхаю тяжко. Вроде и гуляю, а легче не становится. Хоть и вправду руки на себя накладывай, чтобы страданья закончить.

Отошла в тень, да у дерева села, трава высокая до макушки скрыла. Бабочка пролетит, душа не откликнется, шмель прожужжит, сердце молчит, не радуется. Глаза прикрыла, да топот лошадиный услыхала. Гляжу из своего укрытия, всадник скачет. Привстала, аж дышать перестала. Конь знакомый, а всадник и вовсе родной. Вскочила на ноги, себя не помня, к дороге бросилась, а конь уж дальше поскакал. Хотела следом бежать, да одумалась. Гордость и у деревенской девки есть, не зря боги при рождении отмерили. Душа за всадником летит, а ноги к земле приросли. А вдруг не ко мне едет, вдруг дела тут какие.

Заржал конь, на дыбы поднялся, крепкой рукой остановленный. Затанцевал, гривой тряхнул да и развернулся. Замер как вкопанный, и я стою, на всадника сероглазого гляжу, шевельнуться не смею. Но вот конь быстроногий шаг сделал, второй за ним, а я и попятилась. Страшно мне стало, что князю пресветлому скажу? Как в глаза глядеть буду? А что он ответит? Вдруг сердечко бедное насмешкою растопчет?

Всё ближе ко мне конь княжеский, не выдержала, развернулась я и прочь побежала. Впереди луг широкий, на нем стадо деревенское пасется. Не побежала я туда, разговоров опасалась. В лесок свернула. Бегу, ног под собой не чую. А позади снова конь ржет. Обернулась, спрыгнул на землю Арнард и следом бросился.

— Стой!

Да разве остановишь ветер-то? Вот и я мчалась, что сил было. Между деревьев, как заяц петляла. Ногу ушибла, веткой щеку оцарапала, а не остановилась. Через поваленный ствол перемахнула, а за спиной сухие ветки трещат под княжескими сапогами. И чего привязался? Быстро бежала, с ветром споря, да пресветлый быстрей ветра оказался. Нагнал, ухватил, да так и покатились по земле, сор опавший собирая. Перевалился Арнард сверху, руки мои по обе стороны от головы прижал. Лежим, друг на друга смотрим, дышим тяжко. Глаза князя шальным огнем горят, на щеках румянец. Красив пресветлый, аж душа заходится.

Склонился вдруг да губы мои своими устами накрыл, охальник пресветлый. Охнула, а отвернуться силушки нет. Так и лежу, глаза изо всех сил зажмурив. Я пошевелиться боюсь, а он целует. Вздохнул прерывисто и откатился в сторону, руки освободил. Опомнилась, на ноги вскочила, хотела снова бежать, да не побежала, земной поклон отвесила, как полагается. Поклонилась и стою, жду дозволения разогнуться.

— Хватит, — досадливо сказал пресветлый. — Посмотри на меня.

Я и распрямилась, голову к Арнарду повернула, а саму злость взяла.

— Как велит пресветлый, — сказала с издевкою и не испугалась даже своей дерзости, до того гнев жгучий в крови кипел.

— Прекрати, — стоит, глазищами сверкает, а у самого взор сердитый. Не нравится.

А вот и мне не нравится. Замерла, перед собой глядя, жду новых повелений от господина.

— Да, солгал, — сказал, как топором ударил. — А если б князем назвался, а не купцом, что было бы?

— А ничего бы не было, — ответила сердито. — И жила бы спокойно, сердце бы не болело.

— А у меня не болит?! — подступил близко, за подбородок взял да голову мою кверху задрал, чтоб в глаза заглянуть. — Ты тоже лгала. Почему про жениха не сказала?

— Ты бы сватов прислал? — и вновь не сдержала издевки. — От купца ждала их, надеялась, а от князя, боюсь, ждать буду до старости, да так в девках и помру.

— Купцу ведь тоже не сказала, почему утаила?

— Купец тоже со сватами не спешил, — усмехнулась невесело и головой мотнула, отвернулась.

— Да куда уж спешить, когда место занято, — в голосе княжеском яд так и плещется, аж потравиться страшно стало.

— Хватит, пресветлый князь, по что душу мою тревожишь? Я веру таила, что любишь меня, что быть мне женой твоей, боялась, что отвернешься, коли про жениха скажу. А ты сразу знал, что не быть нам вместе. Знал, а всё равно пришел. Зачем покоя лишил? Зачем забавлялся над глупой деревенщиной? Повеселился? Вот и ступай в свой дворец!

Выкрикнула напоследок, а у самой уже слезы от обиды по щекам бегут. Стиснула кулаки и прочь пошла. Только снова догнал, за плечи взял, к себе развернул. Голову ладонями теплыми сжал, в глаза смотрит, взор горящий по лицу моему блуждает, словно на всю жизнь наглядеться хочет.

— Не забавлялся я, — сказал, наконец. — Я над собой посмеяться могу только, не над тобой. Тогда на дороге повеселился, врать не буду. Смешная ты была, как пичужка взъерошенная. Даже не всерьез обещал прийти. Потом беда с братом, поиски, совсем забыл, а в городе увидел, как огнем обожгло. Вроде спина склоненная, я а знаю, что ты. Покоя совсем лишился, потянуло на птичку-невеличку еще раз взглянуть. Как приворожила. Только точно знаю, что нет колдовства, дух родовой бы не допустил, от чар очистил. Как смог, так и приехал в деревню. Мгновения до встреч наших считал, мчался, сломя голову. С отцом повздорил, на Михая накричал, матушке с сестрой отказал в утешении, к тебе рвался. Совсем забыл, что между нами мое рождение стоит. Забыл, понимаешь? Дел по горло, а я о тебе думаю. Того, кто обидел тебя, нашел, наказал. Приказал, чтобы Эринку из деревни Озерной с родичами не задерживали, в храм пустили. Мне б таиться, а я обо всем забываю, одна ты перед взором стоишь. Когда в допросной увидел, понял, что теперь знаешь, кто я. Думал, удавлю змея Михая за то, что открыться заставил. А потом про жениха услыхал… Больно было, Эринка. — Отошел от меня, отвернулся, к дереву плечом привалился. — Ревность душила, обида за то, что меня, дурака, за нос водила и лгала бессовестно. В глаза смотрела и лгала! — кулаком по дереву ударил и снова ко мне повернулся, а я и отшатнулся, столько гнева в очах серых плескалось. — В тот день, когда познакомились, потому велела не приходить? Из-за жениха?

Я головой покачала. Голос хрипом по горлу прокатился, закашлялась, но ответила:

— Не было тогда у меня жениха. Утром еще не было, днем сваты пришли. Сговорили нас, меня не спросивши. Только толку что? Ты всё одно своих сватов не зашлешь.

— Да я бы заслал, — ответил горячо, а после отвернулся и усмехнулся невесело, — да отец их в дороге перехватит. А не в дороге, так потом всё сделает, чтобы помешать. Не допустит пресветлый, чтобы сын его на крестьянке женился. А если и допустит, то владыка не признает супружества нашего. А то и еще хуже…

Опустила я голову, сама всё знаю. А коли знаю…

— Вот и выходит, что жених мой, пусть и не любимый, но один только мужем мне стать может. — Обернулся ко мне Арн, взглянул упрямо. Подойти хотел, да я руку перед собой выставила и головой покачала: — Уходи, князь. Не судьба нам с тобой быть вместе. Тайных встреч боле не будет, ни к чему это, только душу травить. Ты забудь меня, и я тебя забуду.

— С женихом утешишься? — глаза от гнева опять небом грозовым обернулись.

— Пока с женихом, а там и с мужем.

— Значит, отказываешься от меня?

А что мне, горемычной, делать остается? Головой кивнула, больше воевать силы не было, иссякли все до капельки.

— Отказываешься?! — спросил, словно гром над головой громыхнул.

— Да, — прошептала и сама отвернулась.

Постоял со мной рядом, словно ждал чего-то, и ответил:

— Быть по сему. Счастья я вам уже желал, осталось подарок на свадьбу отправить. Сам для любимой выбирать буду. Ждите милостей княжеских. — Я взор на него испуганный вскинула. Заметил Арнард, усмехнулся: — Не бойся, зла не сделаю. Прощай, Эринка.

— Прощай, Арн…

Больше князь ждать не стал. Ушел к коню своему. А я стою, руки к груди прижавши, вслед смотрю. А в голове только мысль одна страшная — ушел, навсегда ушел. Разум шепчет, пусть идет, так правильно. Только сердце слушать не хочет. Застыло в груди куском льда. Как уедет князь, так и разобьется на осколочки. Не будет больше Эринки. Не нужна мне жизнь постылая, коли нет в ней глаз серых, коли нет улыбки лукавой, и рук нет ласковых. Нет Эринке места на свете белом без ее ненаглядного.

— Арн!

Обернулся он, а я руки к нему протягиваю. Хочу сделать, как надобно, а не могу. Совсем не могу! Глупая-глупая девка…

— Арн…

Стоит князь мой, не шелохнется, да сорвался с места вдруг, подошел снова, только вздохнуть успела. В глаза жадно заглянул да прижал к себе, что силы было, даже косточки хрустнули. Охнула, а сама шею его руками оплела, к груди прижалась и слез удержать не могу. Только не горе это, а счастье. Пусть и тайное, пусть и запретное, а мое. Мое!

— Что же будет теперь, любимый мой?

— Чтобы ни было, не отдам никому.

— Так ведь не дадут счастью нашему цветком пышным развернуться. Сгубят на корню, не помилуют.

— Найду выход. Не бойся, Эринушка, я тебя в обиду не дам.

— Ой, лихо горькое…

— Голубка моя нежная. Лиха беда начало, а там выберемся. Еще со смехом вспоминать будем. Веришь мне?

— Кому ж мне, как не тебе, ненаглядный, верить?

От слов друга милого сердце сладко ноет, ничего другого знать не хочет. Вот он, стоит рядом, мой весь до чуточки. От взора нежного душа поет, от рук горячих тело, будто снег по весне тает. В глаза его смотрю, опять колдовство чудится. Манит взгляд открытый, словно в омут затягивает, и не выберешься. Откуда только смелость взялась, сама к устам желанным потянулась. Князь мой глаза закрыл, улыбается, целовать себя позволяет. А мне от улыбки его так птицей взлететь в небо хочется. Крылья расправить, да на весь свет прокричать о любви своей выстраданной. Хорошо-то как…

— Голубка моя, — шепнул Арн, а тело девичье истомой сладкой отозвалось. Как не назовет, а всё мне мило да дорого.

В глаза его смотрю, и так слов заветных услышать хочется.

— Любишь ли? — спросила и замерла в ожидании.

— Больше жизни люблю, — отвечает друг сердечный.

Голову ему на грудь положила да вздохнула умильно. Вот она радость моя. И солнышко светить ярче стало, и птички звонче поют, мне хорошо, и всем радостно.

— А ты, Эринушка?

— На край света пойду за тобой, только не погуби душу чистую. Не топчи цветок хрупкий, для тебя распустившийся.

— Сберегу, от всех бед собой закрою.

Ладонями по волосам моим водит, гладит. На лицо спустился, по щекам провел, губы тронул, дыхание затаила. После склонился ко мне и целовать стал. Уста сладкие по лицу, словно мотыльки порхают, нигде не задержатся. А как до губ добрался, так и застыл, позволения ожидая. И опять сама потянулась, нет удержу, так манит меня пресветлый мой. Глаза закрыла, глядеть боязно. Рассмеялся Арнард, легко да радостно.

— Чудо мое, птичка-невеличка.

А как поцеловал, так и зашлось сердечко, не сравнить с поцелуями кузнецовыми, украденными. И стыдно, и сладко. Целуй меня, друг сердечный, хоть дыхание всё выпей до капельки, не жаль для тебя. Я и помереть в руках твоих готова, не оставь только, не нарушь слова сказанного. А как отступил, так холодом и повеяло, крепче обняла, отпустить испугалась. А князь и сам уходить не хочет. За руку взял, и пошли мы от дороги подальше, от всех спрятались.

На полянку вышли, тут и сели в теньке. Растянулся Арнард на траве зеленой, голову на колени мне положил, а мне и не надо большего. Волосы его перебираю, нарадоваться не могу. А прядки шелком чистым скользят между пальцами, рук убирать не хочется. Князь, как кот сытый, жмурится. Хорошо ему, и мне ладно.

— Забрать тебя с собой хочется, — говорит. — Увез бы, своей прилюдно назвал, хватит уже прятаться.

— Так ведь погонят меня из дворца твоего, ворота городские закроют и пускать запретят.

Потемнел ликом мой князь, сел рядом, задумался.

— Когда свадьба назначена? — спрашивает, на меня не смотрит. Травинку сорвал да в пальцах ее покручивает.

— Осенью свадьба, — говорю.

— Хорошо, — отвечает, — время есть.

— Тебе кое-чего знать надобно…

Развернулся ко мне милый мой, в глаза заглянул пытливо, а я и замолчала. Сама ведь точно не знаю, по словам жрицы догадываюсь, но таиться от пресветлого больше не хочется. Обиду одну простил, вторую не забудет.

— Что, Эринушка?

— После сговора отец мой и Тилис к камню Бавлина ездили, клятву взаимную давали. Боится Тиль, что не достанусь ему, вот и решил право свое через клятву отстоять.

— Чтоб Черный Дух жениха твоего задрал! — воскликнул князь с яростью и на ноги поднялся. — Клятва! Да что б… — осекся и на меня поглядел взглядом шальным. На колени радом упал, руки мои в ладонях сжал. — Никогда нарочно зла никому не делал, а сейчас готов пойти против своих правил. Говорят, клятву смерть разрушить может…

— Что ты! — ладошку из пальцев сильных вырвала и рот с испугом пресветлому закрыла. — Что говоришь-то такое, любимый мой? Не хочу я счастье через смерть чужую принимать! Как жить-то сможем, коли судьбе нашей начало с чужих костей поведем? Да и не простят боги душегубства вероломного. Ведь любит он…

Убрал от губ своих руку мою Арн, ответил хмуро:

— Только его любовь нашей помеха.

А я опять рот ему закрыла да головой замотала:

— Не дослушал ты. Не принял Бавлин клятву, только нет у меня в том уверенности, догадки одни. Тиль подтвердить отказался, батька не скажет, а как еще правду прознать — не ведаю.

Задумался князь. Ладонь мою поцеловал, снова в руке своей сжал, запястье поглаживает, а у меня и мысли разбегаются. Что не сделает, а мне всё ладно, всё радостно. Хоть до щеки дотронется, хоть косу тяжелую в ладонь возьмет, а хоть и поцелует жарко — от всего таю. Вот она любовь-то какая оказывается.

— Жреца допрошу, — сказал Арна и ликом сразу посветлел. — Мне скажет. Если не принял Бавлин клятвы, не возьму грех на душу.

— Ох, — задохнулась испугано, — ненаглядный мой, не чини ты Тилю зла. Не такой ты, не душегубец, точно знаю.

Пресветлый меня к себе рывком притянул, щекой к макушке прижался. Обнял крепко, не вырваться, а мне того и не хочется.

— Не такой, верно сказала, — отвечает князюшка мой. — Только как о тебе думаю, словно в огне горю. На всё пойду, а не отдам. Чужой любви свою не пожертвую, даже не проси. Если не принял Бавлин клятвы, значит, кузнецово счастье. Не трону.

Отодвинулась, на любимого посмотрела. Лицо у Арна строгое, глядит прямо. Решение принял, не столкнешь, свернуть с пути не заставишь, одно слово — князь. А я и обомлела. Не желаю я Тилю погибели, уж лучше б сам отступился, да другую полюбил, кто откроет ему душу свою. Хоть опять к духу озерному беги, для жениха своего невесту выглядывай, только и без того долг на мне, что еще отдать придется — не ведаю. Уж лучше б жрица права оказалась, да не принял Бавлин клятвы нерушимой. Пусть все живут, пусть всем счастье будет.

— Испугалась, — в глаза заглянул и снова к себе прижал. — Не бойся, Эринушка, найду я выход. Дадут боги, всё обойдется. И кузнец жив-здоров останется, и невесту себе новую найдет. О тебе ему забыть придется, от этого не отступлюсь.

— Только мы-то как будем?

— Найду путь, обойдем законы, только срок дай. Дорога нас свела, стало быть, и идти по ней рука об руку.

— Ох…