Глава 16

Руки тряслись. Ирена сцепила пальцы в замок, плотно сжала ладони коленями, но все равно ощущала эта мелкую пакостную дрожь.

У нее получилось! Получилось, черт побери!

Гнедая лошаденка с размеренностью метронома цокала по брусчатке, гремели колеса пролетки, поскрипывали старые рессоры. Извозчик, устало ссутулившийся на облучке, курил трубку, и кислый дым ветром тянуло прямо на Ирену. К концу поездки провоняется все, от панталон до шляпки. Но прямо сейчас Ирене было плевать. В сравнении с одержанной победой все мелкие неприятности теряли смысл.

У нее получилось!

Пусть Желязный хоть запроверяется. Вот она, хорошая девочка Ирена, вся на ладони: родители-мещане, школа, институт. На хорошем счету у преподавателей, всего трех баллов не хватило до диплома с отличием. Была обручена со шляхтичем, но разорвала помолвку по очевидным причинам. Детективам Желязного не составит труда выяснить, что на самом деле представляет из себя Богусь.

Кристально честная паненка, усердная и воспитанная. С Мейбаумом не то что не знакома — они даже случайно не встречались. С его женой тоже.

Интересно, к каким выводам придет Желязный? Подумает, что она знает кого-то из сообщников Мейбаума? Или решит, что информация попала к Ирене случайно?

А может быть, предположит, что этот гениальный вывод она сделала, воспользовавшись своими несравненными дедуктивными способностями?

Ирена хихикнула. В дремотной полуденной тишине смех прозвучал неожиданно громко, почти истерично. Извозчик обернул к ней круглое красное лицо.

— Вы чего там, паненка? Поплохело, что ли? Солнце сегодня жаркое, но вы вроде как шляпе…

— Нет. Просто вспомнила кое-что. Не обращайте внимания.

Пожав плечами, извозчик снова вернулся к меланхоличному созерцанию дороги. Ирена, поерзав на жесткой лавке, подоткнула под спину потасканную подушку. Вот что хорошо было в машинах — так это сиденья. Мягкие, удобные, как кресла — даже в дешевых такси. А не этот грохочущий кошмар.

Хотя… Если ехать не в старой пролетке, а в новеньком ландо, ощущения, наверное, совсем другие.

Экипаж завернул за угол, неспешно прокатился мимо крохотной круглой клумбы, усаженной маргаритками, снова завернул.

— Стойте! Стойте-стойте, — вскинулась Ирена.

— Что? Поплохело все-таки? — тут же натянул вожжи извозчик. — А я же сразу сказал…

— Нет. Просто я сойду здесь, — порывшись в сумочке, Ирена отсчитала монетки. — Вот за проезд, а вот вам, голубчик, на чай.

— На чай — это спасибо, — степенно кивнул извозчик. — За это благодарю. Только вы это… того. Вы знаете, что это не Юровецкая?

Кажется, он всерьез беспокоился о том, что странная паненка натворит ерунды. Это раздражало — но вместе с тем было приятно.

— Не беспокойтесь. Просто я решила сойти раньше. Зайду в булочную, куплю чего-нибудь к обеду.

— А! Булочная — это хорошо, — разом успокоившись, закивал извозчик. — Булочная — это правильно. Я сам всякие печеные штуки очень уважаю.

Помахав Ирене рукой, он качнул вожжами. Гнедая лениво дернула ухом и медленно пошла прочь, увозя за собой грохочущую пролетку.

Ирена опять сунула руку в сумку. Нащупала два злотых и целую россыпь грошей — на десяток крендельков хватит с избытком. Хотя нет. К дьяволу крендельки! Сегодня великий день. Сегодня нужно кутить!

В булочной Ирена выбрала круассаны с вишневым джемом, творожный рулет и коробок крохотных золотых пирожков. Уже у кассы ее настигло осознание, что ради праздничного кутежа можно было и до кондитерской прогуляться. Прикупить какой-нибудь торт. Но продавщица смотрела вопросительно, творожный рулет пах как сволочь, а до кондитерской нужно было минут двадцать идти. Поэтому Ирена расплатилась, забрала хрустящий бумажный пакет и вышла на улицу. Солнце уже перевалило за полдень, воздух прогрелся до совершенно летней температуры, но жарко не было. Ирена, задрав голову, посмотрела в небо. Опустив, заглянула в пакет. Потом посмотрела по сторонам. И вернулась в булочную.

— Проше пани, — вежливо обратилась она к продавщице. — У вас, случайно, бумаги не найдется?

— Какой бумаги? — растерялась та.

— Обычной. Вы же хлеб во что-то заворачиваете. Вот такой.

— А что вы хотите завернуть? — еще сильнее озадачилась та.

— Ничего. Я просто хочу купить бумагу. Футов шесть или семь.

— Но зачем вам семь футов? На этой бумаге даже писать нельзя, она вощеная…

— Я знаю. Бумага мне нужна… для упаковки, — неубедительно соврала Ирена. — Ну так что? Вы продадите или нет?

— Конечно. Пожалуйста, — продавщица начала широкими движениями отматывать пергамент, тут же сворачивая его в аккуратный рулон. — Только учтите: я мерить не буду. Тут не портновская лавка, линейки у меня нет.

— Да и не нужно. Я не юбку шить собираюсь, — улыбнулась Ирена. — Сколько с меня?

— Два гроша! — с вызовом глянула продавщица. Ирена сначала не поняла в чем дело, но тут же сообразила. Упаковочную бумагу девочка раздавала клиентам бесплатно, а владелец пекарни вряд ли замеряет суточный расход. К тому же всегда можно объяснить: соврать, скажем, что капризный покупатель каждый пирожок попросил отдельно упаковать. Деньги пойдут не в кассу, а продавщице в карман. Но торговаться Ирена не стала, просто вытащила из сумочки два гроша. Продавщица, счастливо вспыхнув, ухватила монетки.

— Спасибо! Может, вам еще что-то нужно? Печенье есть свежее, пряники имбирные…

— Нет. Но… может, у вас есть какие-то напитки?

— Ну как же не быть. К нам ведь не только за хлебом, к нам и покушать заходят. Вот, скажем, клерки из адвокатской конторы заглядывают — мы даже кофе к их приходу варим, — приосанилась девушка.

— Нет, кофе — это неудобно. Может, есть лимонад? Или холодный чай?

— Лимонад не держим… А чай есть! Сейчас принесу! — девушка нырнула в низкую дверцу, а через пять минут появилась, прижимая к груди запотевшую бутылку. — Вот. Только что с ледника. Бутылки только такие, — предвосхищая возможные возражения, затарахтела она. — Если кто поменьше порцию хочет, так здесь пьют. Из чашек.

— Ничего, меня все устраивает.

Расплатившись за чай, Ирена снова вышла на улицу. Теперь в одной руке у нее был пакет с выпечкой, в другой — бутылка, а под мышкой — бумага. Сумочка висела на плече, ее Ирена бдительно прижимала локтем.

Прикинув направление, она повернула в противоположную от дома сторону. Прошла одну улицу, другую, третью — и увидела наконец-то густую прохладную зелень. Парк оказался именно там, где Ирена его заметила, когда приехала на Юровецкую в первый раз. Разлапистые кусты сирени нависали над кованой оградой, их темно-зеленые листья казались почти черными в тени деревьев. Ирена прошла через ворота, с любопытством оглядываясь. Когда-то с подругами она гуляла в центральном парке, на Бережбе. Там все было высажено по линеечке — геометрически правильные ряды деревьев, фигурно выстриженные кусты, аккуратно скошенная трава. Здесь же все было совсем иначе. Парк походил на кусок леса, каким-то чудом выросший в городе: огромные старые липы росли, где им вздумается, безо всякого порядка. Сирень, бузина и боярышник то сплетались в хаотичные заросли, то вдруг расступались, образуя поляны, густо поросшие одуванчиками и мятликом.

Ирена прошла по пустынной аллее, свернула направо, еще немного прошла. Обнаружив уютное местечко под раскидистым каштаном, она опустила свою ношу на землю. Оторвав кусок бумаги, она разложила на нем еду, рядом поставила бутылку с чаем. Второй кусок она положила рядом, уселась на него и блаженно прикрыла глаза. Где-то неподалеку долбил дерево дятел, скандалили в кустах воробьи, заливался журчащей, стрекочущей песней скворец. Несколько минут Ирена просто сидела, подставив лицо солнцу — ни о чем не думала, ничего не хотела. Усталость, словно грязная вода, стекала с нее и уходила в землю.

Богусь терпеть не мог пикники. Полагал их ужасным мещанством. А если и соглашался, то обязательно в компании друзей, с вином и музыкой. Не пикник, а бордель на выезде.

Ну вот. Даже здесь Богусь. Вроде бы и вспоминать незачем, а Ирена все равно таскает его с собой, как арестант — кандалы.

Нет. К черту. Никакого Богуся. Ирена сегодня добилась встречи с Желязным, сумела его заинтересовать и почти выбила предварительное соглашение. Она заслужила отдых.

— Пани Забельская?

Да что ж ты будешь делать!

Ирена, скривившись, нехотя открыла глаза. Перед ней стоял пан Сокольский — в своем неизменном коричневом пиджаке, длинный и унылый, как цапля. Рядом с ним переминалась с ноги на ногу девочка лет девяти — темноволосая и черноглазая, худенькая до прозрачности.

— Добрый день, — вежливо поздоровалась Ирена. — Что вы здесь делаете?

— Я? — удивился Сокольский. — Я гуляю. Это же парк.

Ну да. Действительно. Это парк, а в парке гуляют.

— Мы каждую субботу сюда приезжаем. Рядом с домом есть буковая аллея, там довольно мило, но все равно шумно. А здесь очень приятно. Свежий воздух, природа… — Сокольский в подтверждение своих слов обмахнул рукой пейзаж. — Вы, я вижу, тоже решили отдохнуть?

— Да. Устала очень, решила немного развеяться.

Смотреть на Сокольского снизу вверх было чудовищно неудобно — как будто пожарную каланчу разглядываешь. Даже шея ныть начинала.

— Вы были у Желязного? — немедленно уловил намек Сокольский. — Что он сказал?

— Может, мы в другой раз это обсудим? Скажем, вы заглянете ко мне завтра вечером. Или послезавтра. Я вижу, юная паненка начинает скучать, — Ирена кивком указала на девочку, которая уже нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. — Милый ребенок. Ваша племянница?

— Нет. Моя дочь. Беги, Агнешка, погуляй, — Сокольский, присев на корточки, деловито подтянул девочке сползший носочек. — Покатайся пока на качелях. А я паненкой Забельской поговорю.

Сумрачно зыркнув на Ирену из-под длинных черных ресниц, девочка шмыгнула носом, кивнула и умчалась на ровную, посыпанную песком площадку. А Сокольский осторожно покосился на траву:

— Можно присесть?

Ирена, вздохнув, протянула Сокольскому остатки пергамента.

— Вот, подстелите. Пятна от травы ужасно отстирываются.

— Я знаю, — Сокольский аккуратно, словно укладывающийся в гнездо журавль, опустился на хрусткую бумагу. — Ну так что? Как прошла встреча?

— Отлично прошла, — Ирена протянула Сокольскому пирожок. — Поговорили, все обсудили. Договорились о следующей встрече.

— И о чем же вы говорили? — Сокольский проследил взглядом за девочкой, которая как раз добралась до детской площадки. Осторожно ступая по неровному слою песка, она подошла к качелям, уселась на них и принялась медленно раскачиваться. Тоскливый скрип несмазанных шарниров походил на стоны больного животного.

Ирена с усилием отвела взгляд.

— Мы говорили о деле Мейбаума.

Что отвечать дальше, она не знала. Как-то не пришло в голову, что для Сокольского тоже нужно заготовить версию. Адекватную, непротиворечивую и объясняющую эту удивительную информированность. Ирена, честно говоря, вообще не подумала о том, что Сокольскому придется что-то объяснять. Он должен был оставаться всего лишь фамилией на вывеске. И нате — пожалуйста! Вот он, паршивец. Сидит на ее пергаменте, жрет ее пирожки. И задает вопросы, на которые Ирена не может ответить.

Хотя идея с громкими делами принадлежит именно Сокольскому. Останься он именем на вывеске, черта с два Ирена догадалась бы использовать дело Мейбаума.

— У меня есть кое-какая информация, — осторожно начала она. — Ключевая для этого расследования. Я предложила Желязному сотрудничество: он рассказывает репортерам о новом детективном агентстве, высоко отзывается о профессионализме его сотрудников. А я взамен расскажу то, что он очень хочет узнать.

— И что же это? — поинтересовался Сокольский, отламывая кусок рулета.

— Я знаю, где деньги Мейбаума, — с неохотой призналась Ирена.

— Что? Но откуда⁈ Вы что, знали Мейбаума⁈ — Сокольский, бедняга, даже рулетом подавился — закашлялся, заплевав свой потертый жилет.

— Нет. Я не знала Мейбаума. — Во второй раз объяснять это было еще гаже, чем в первый. — Просто так уж сложилось, что до меня дошли слова одного человека.

— Какого человека?

— Обыкновенного. Прошу прощения, но вам этого знать не нужно.

Ирена снова посмотрела на девочку. Та все еще сидела на качелях, но уже не раскачивалась, просто болтала ногами. Правый носок опять сполз, собрался гармошкой над черным лаковым сандаликом.

Сколько ей? Девять? Десять?

А сыну было бы пятнадцать. Если бы не…

Ирена тряхнула головой, обрывая мысль. И сосредоточилась на Сокольском.

— Это же может быть опасно? — взволнованно говорил он, обмахивая с жилета крошки. — Вы доверяете этому человеку? Уверены, что он не свяжет новый поворот в деле с тем, что вы разгласили его тайну?

— Он ничего ни с чем не сможет связать. И никогда не узнает, что я разговаривала с Желязным.

— Он… мертв? — Сокольский застыл, не донеся до рта обломок творожной начинки.

— Да, — тут же ухватилась за отличную возможность Ирена. — Он скончался.

— Но его сообщники? Они могут узнать, что этот человек был связан с вами?

— Нет. У него не было никаких сообщников. Можно сказать, что он узнал о деньгах случайно.

— А. Вот как, — Сокольский сунул в рот творог. — Тогда, наверное, это безопасно. Но я не уверен до конца.

— Я открыла детективное агентство. Нельзя расследовать преступления, всегда оставаясь в безопасности, — Ирена покосилась на импровизированный стол. Сокольский между делом уже уничтожил половину пирожков и основательно подъел рулет.

Ну кто бы мог подумать. Такой тощий, а жрет, как крокодил.

Спасая стремительно убывающую провизию, Ирена тоже взяла пирожок — крохотный, легкий, из хрустящего слоеного теста. Внутри оказалась капуста — протушенная в сливках, с зеленым луком и яйцами. Ирена в два укуса слопала пирожок и тут же потянулась за следующим.

— Значит, вы расскажете Желязному, где деньги, — резюмировал рассказ Сокольский, стряхивая жирные крошки с рук. — Когда их найдут, у обвинения появятся прямые улики. После этого Мейбаума наверняка признают виновным.

— Да его и без того признают, — Ирена надкусила пирожок — на этот раз с курицей и грибами. — Но без денег обвинение, конечно, смотрится жалко. Для Желязного это удар по репутации. Вину Мейбаума прямо доказать не смогли, деньги дому призрения не вернули. Чтобы этого избежать, он пойдет на многое. Уверена, Желязный примет мое предложение.

— Но пока не принял?

— Нет. Он хочет убедиться, что я непричастна к преступлению.

В глазах Сокольского мелькнуло уже знакомое подозрение.

— А вы… точно непричастны?

— Совершенно. Доказать это я вам, естественно, не могу. Но Желязный сумеет, я уверена, — Ирена доела пирожок, с трудом удержавшись от позорного облизывания пальцев.

Девочка слезла с качелей и побрела по площадке, уныло разглядывая деревянные фигуры: лошадку, петуха, уродливого зайца с обломанным ухом.

— Это хорошо, — глубокомысленно одобрил Сокольский. — Может, вы прямо попросите у Желязного передать нам клиента? Какую-нибудь, скажем, состоятельную пани, у которой компрометирующие письма пропали. Пусть прямо вас порекомендует как замечательного специалиста.

Ирена снова отметила про себя это «мы», но заострять внимание не стала. Сокольский не претендовал на принятие решений, но изо всех сил старался помочь. А помощь ей определенно требовалась.

— Хорошая идея, — дипломатично похвалила его усилия Ирена. — Я подумаю об этом. Хотите холодного чаю?

— Да, пожалуйста. Агнешка! Не трогай кусты! Они пыльные! — внезапно заорал Сокольский, заставив Ирену вздрогнуть. Чай из раскупоренной бутылки плеснул на траву. — Агнешка, не ходи туда!

Девочка отпрянула от зарослей бузины, спрятала руки за спину.

— Боже, ну зачем же вы так кричите. Даже я испугалась, — покачала головой Ирена. — Девочка просто играет. Она, наверное, хотела цветок сорвать.

— Не нужно там ничего рвать. Грязь, пыль, собаки по парку бегают. Мерзость, — брезгливо скривился Сокольский. — Есть же качали. Пусть катается.

— Одной кататься скучно, — возразила Ирена, протягивая ему бутылку. — Почему вы не гуляете утром? Утром здесь наверняка много детей. Или вечером, когда няни выводят своих воспитанников на моцион перед ужином.

— Потому что утром я занят, — разом утратил запал Сокольский. — И вечером тоже. К тому же… не люблю я все это. Нужно ведь будет с гуляющими разговаривать. Все эти женщины… они так любят совать нос не в свое дело.

Ирена хотела было напомнить, что расследование, проводимое агентством, тоже не вполне дело Сокольского. Но прикусила язык. Мало ли какие страхи у человека. Она, скажем, тоже вопросы о детях не любит.

— Это, конечно, не мое дело… — осторожно начала Ирена. — Но, может быть, вы позовете девочку сюда? Мы едим, а она там голодная бродит.

— Почему голодная? — обиделся Сокольский. — Агнешка хорошо поела. Я забочусь о своей дочери!

— Конечно-конечно! Я ничего такого не имела в виду, — примирительно улыбнулась Ирена. — Просто неудачно выразилась. Девочке наверняка обидно, что ее не угощают. Да. Вот это я хотела сказать.

— А. О. Простите, я погорячился, — раздраженная гримаса на лице Сокольского тут же сменилась виноватой улыбкой. — Но… мы же обсуждаем дела. К тому же разговор идет о преступлениях. Не думаю, что маленькой девочке нужно такое слушать. Да и в принципе… детям не место за взрослым столом.

— Ну… это ведь не стол? — Ирена похлопала ладонью по траве. — А дети обожают пикники. Позовите вашу дочь сюда — обещаю, что ни слова не скажу о работе.

— Вы полагаете? Но… Мне кажется, это не совсем удобно… — Сокольский колебался, переводя взгляд с Ирены на девочку. — Она ведь наверняка вас стеснит… Хотя ладно, — вдруг сдался он. — Агнешка! Иди сюда!

Девочка обернулась, на мгновение застыла, а потом торопливо побежала к отцу, топоча сандаликами по плитам дорожки.

— Да, папа? — она остановилась перед Сокольским, вперив в него черные, словно летняя ночь, глаза.

— Хочешь круассан? Он с повидлом, — Ирена протянула девочке рогалик, обильно посыпанный сахарной пудрой. Девочка поглядела на него, потом снова перевела взгляд на Сокольского.

— Возьми, Агнешка, возьми. И не забудь поблагодарить паненку Ирену.

— Спасибо, паненка Ирена, — прошептала девочка, осторожно принимая угощение. Она оглянулась в поисках места, куда можно было бы присесть, и Сокольский поднялся, уступая ей свой кусок пергамента.

— Иди вот сюда. Ешь осторожно, постарайся не испачкаться.

Девочка молча уселась на указанное место, поджала худенькие смуглые ножки. Рогалик она кусала, старательно вытягивая голову, чтобы пудра не падала на платье. Ирена, рассудив, что бутылка для ребенка слишком большая, протянула ее Сокольскому. Это же его дочь. Пусть сам думает, как ее поить.

— Ой!

В голосе девочки звучало такое неприкрытое отчаяние, что Ирену словно током прошибло.

— Что случилось? — обернулась она.

Агнешка неловко собирала с юбки красные капли вишневого джема.

— Я не заметила… Оно с другого конца полезло. Я не хотела, прости, папа…

— Ну как же ты так. Нужно аккуратнее. Следи за едой, — присев на корточки, Сокольский отставил бутылку, достал носовой платок и принялся оттирать липкие пятна. — Я же тебя предупреждал…

— Подумаешь, беда, — Ирена тоже присела, случайно коснувшись Сокольского плечом. — С каждым может случиться. Я когда-то на себя целый торт перевернула.

— Правда? — девочка широко распахнула глаза, которых уже стояли слезы. — И что? Вас отругали?

— Да уж не похвалили, — Ирена, отодвинув руку Сокольского, склонилась над пятнами. Маленькие, совсем свежие, даже впитаться не успели. Было бы еще лучше, если бы Сокольский не втер их своим платком в ткань, но что уж теперь. — Торт был именинный, на день рождения бабушки. Все гости остались без сладкого, а я испортила новенькое платье. Первый раз надела — и все, хоть выбрасывай.

— Ох… — шумно вздохнула девочка, пораженная мыслью, что кто-то мог так напортачить. — Влетело же вам, наверное… Мама вас в угол поставила, да?

— Нет. От стояния в углу никакой пользы. Но весь следующий месяц я помогала отцу в лавке, — Ирена, сложив руки в знак, направила в пятна немножко силы. Красные пятна побледнели и начали уменьшаться, стремительно сокращаясь в диаметре. Агнешка завороженно наблюдала, как джем растворяется, исчезая со светлой ткани.

— Вот так! — удовлетворенно объявила Ирена, аккуратно расправив юбку. — Как ничего и не было!

— Вы волшебница? Всамделишняя? — девочка смотрела на Ирену, как грешник на ангела господня, прибывшего спасти его из геенны огненной.

— Не всамделишняя, а настоящая, — суконным тоном поправил Сокольский. — Старайся говорить правильно. И… что нужно сказать паненке Ирене?

— Спасибо. Большое спасибо, паненка Ирена! — вдохновенно воскликнула девочка.