Глава 24

Заведение, столь горячо рекомендованное Мейбаумовой, оформлено было недорого, но стильно. Тяжелые балки, кирпичные стены, столы из толстенного дуба — то ли пиратский кабачок, то ли разбойничья таверна. При этом на стойке мигала заряженными рунами новомодная кофеварка, а светильники были не газовые и даже не электрические, а кристаллические. Значит, хозяин каждую неделю оплачивал работу весьма недешевого мага-энергета.

— Проходите сюда, — Мейбаумова, не оглядываясь, уверенно прошествовала к столику у окна. — Самое лучшее место, всегда его выбираю. Вид на клумбу чудеснейший!

Она опустилась на стул. Тут же появился официант в одежде, изображающей что-то средневековое — грубого полотна рубаха, такие же штаны, высокие сапоги яловой кожи. Впечатление портило полотенце, свисающее поперек руки, и узкие, тщательно нафабренные усики.

— Чего желаете?

— Два кофе — черных, со сливками и мускатом. Две порции мороженого с шоколадной крошкой и парочку ваших чудесных эклеров, — без запинки отбарабанила Мейбаумова. У Ирены она мнения не спрашивала. Наверное, это был неплохой знак — Мейбаумова примеряла роль опекунши, принимая на себя заботу о бедной сиротке.

Но все-таки раздражало.

Сделав усилие, Ирена изобразила благодарную улыбку.

— Большое спасибо. Я всегда теряюсь в кафе. Обычно заказы делал папа, но теперь… — она скорбно свела брови домиком.

— Ох, бедное дитя! — Мейбаумова подалась вперед, накрыв пальцы Ирены своей пухлой ручкой. — Как же так получилось, что вы остались одна?

Немного поломавшись для приличия, Ирена с удовольствием поддалась уговорам. И рассказала. Трагическая история рвала душу, как песня уличного побирушки. Там было и шляхетное семейство, благородное, но обедневшее. И мать, скончавшаяся от чахотки, когда дочь была в самом нежном возрасте. И отец — суровый офицер, души не чаявший в своей девочке. Немного не хватало сестры-близняшки, потерянной во младенчестве, но что поделать. Никто не совершенен.

— Месяц назад с отцом случился удар. Доктора ничего не смогли сделать. Я осталась одна, одна в целом мире! — выжать из себя слезы Ирена не сумела, но горестную гримасу изобразила неплохо.

— А бабушки? Дедушки? — Мейбаумова, увлеченная рассказом, даже о кофе забыла. Крем-брюле медленно таяло в вазочках, расплываясь кремовыми лужами.

— Они давно умерли, — скорбно покачала головой Ирена. — Правда, у меня остался двоюродный дядя, кузен отца. Но… Он мне не поможет.

— Отчего же?

— Потому что не хочет! Мой дядя очень, очень непорядочный человек. Именно из-за него я вынуждена была ехать в столицу, даже не завершив траур.

— Какой ужас! — восторженно охнула Мейбаумова. — И что же с дядей?

— Он всегда был черной овцой в нашей семье. В юности служил в егерском полку, но проворовался и был лишен звания. Соблазнил девушку благородного рода, но отказался жениться, а когда вмешался ее брат — вызвал его на дуэль и тяжело ранил. Промотал в кутежах все, что оставили ему родители, а теперь… Теперь нацелился на мое наследство.

— Так у вас есть наследство!

— Да. Скромное, но все-таки есть. Отец, получив за мамой приданое, сложил его с собственным капиталом — и купил в Вавельске квартиру. В хорошем доме, недалеко от центра.

— Квартиру в Вавельске? За вашей матерью дали целое состояние.

— Ну что вы… Просто подвернулся выгодный вариант. В доме был пожар, квартира сильно пострадала. Вот отец и взял по дешевке.

— Под ремонт? Ваш батюшка был мудрым человеком, — одобрила Мейбаумова.

— Я тоже так думаю, — смущенно затрепетала ресницами Ирена. — Мне так не хватает его советов! Все эти суды, бумаги, выплаты… Я ничего в них не понимаю.

— Суды? Какие суды?

— Так из-за квартиры же! Отец действительно сделал ремонт, начал ее сдавать, получал арендную плату. После его смерти выплаты перечисляли мне — как единственной дочери. Я думала, что просто вступлю в наследование, нотариус уверял, что не возникнет никаких сложностей. Но дядя подал на меня в суд!

— Почему?

— Он утверждает, что отец занимал деньги на ремонт — и не вернул их. Но это неправда! Документы фальшивые, я знаю руку отца, у него совсем другой почерк.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Отец говорил, что оплатил все сам, он часто рассказывал о том, как делал ремонт — закупал доски и краску, нанимал рабочих.

— Но, может быть, ему не хватило? Вы не допускаете такого варианта?

— Отец не стал бы мне лгать. Но если бы… Если бы ему не хватило… Он ни за что не пошел бы к дяде! Обратился бы в банк, взял заем в кассе взаимопомощи офицеров. Но этого не было. Отец никогда не брал в долг. Дядя просто состряпал фальшивку. Он знает, что я слишком молода, чтобы разбираться в таких делах. Мне не с кем посоветоваться, не к кому обратиться за помощью. Я приехала в Вавельск, чтобы судиться — но даже не знаю, где искать швею!

Нервное напряжение наконец-то прорвалось слезами, и Ирена яростно захлопала ресницами, смаргивая на щеки медленные капли.

— Ну что вы. Мир полон добрых людей, — Мейбаумова ласково погладила ее по руке. — Уверена, все ваши проблемы решаться. Швею вы уже нашли — сейчас напишу вам адрес. Найдутся и доказательства против вашего дяди. Не плачьте.

— Ох. Спасибо, — прочувствованно выдохнула Ирена. — Вы первый человек, который поддержал меня в этом городе. Знаете, — доверительно понизила голос она. — Я никак не могу привыкнуть к одиночеству. Раньше рядом со мной всегда был отец., а теперь я задыхаюсь в пустоте. Очень глупо звучит, наверное…

— Почему же. Совсем не глупо, — на лице Мейбаумовой впервые появилось сочувствие. Не сожаление, не любопытство, а сочувствие. — Я очень вас понимаю.

— Вы? Но вы же… — Ирена сделала неопределенный жест, очерчивая Мейбаумову от головы до пят. — Вы же такая…

И замялась, словно не могла найти слов, описывающих неземную прелесть Мейбаумовой.

Черт ее знает, что ей услышать хочется. Пускай придумывает сама.

Мейбаумова польщенно улыбнулась.

— И все-таки я вас понимаю. Я хорошо знаю, что такое одиночество. Но не теряю присутствия духа. Верьте в себя, и вы преодолеете все трудности.

— Не знаю… — в сомнении покачала головой Ирена. — Я целыми днями сижу в гостиничном номере. Сначала бегаю с бумажками от юриста к юристу, а потом возвращаюсь — и просто сижу. Это невыносимо.

— Неужели вы никого здесь не знаете?

— Совсем никого. То есть я знаю пана Тшибульского, он адвокат, и пана Биструма, он помощник судьи…

— Да. Это действительно не то общество, которое требуется юным девушкам. А знаете, что? — вдруг оживилась Мейбаумова. — А приходите во вторник в костел. Дамы собираются здесь, чтобы рукодельничать. Мы приносим в церковь подержанные вещи, починяем их и передаем в приюты. Хотите присоединиться?

— Думаете, это уместно? — подпустила в голос смущенья Ирена.

— Конечно! Здесь собирается очень приятное общество, вам понравится.

— И вы тоже придете? — прижала руки к груди Ирена.

По сведениям Желязного, в рукодельный кружок Мейбаумова ходила редко и с большой неохотой. Но если хорошо попросить, если часто-часто моргать влажными от слез ресницами…

— Хорошо. Я тоже приду, — улыбнулась Мейбаумова.

После этого она перешла к расспросам — о детстве, о юности, о родственниках. И самое главное — о кавалерах. Ну не может же быть, чтобы у такой милой девушки не случилось поклонников! Ирена старательно избегала ответов, демонстративно смущалась и трепетала ресницами. Если Мейбаумова прямо сегодня услышит ответы на все вопросы, то зачем ей вторая встреча?

На всякий случай Ирена упомянула разбитое сердце, чуть позже присовокупив к нему тайную страсть. На такую наживку любопытная пани директорова просто не могла не купиться. Твердо уговорившись о следующей встрече — прямо здесь, в кофейне, чтобы прийти на рукодельный кружок вместе — Ирена посмотрела на маленькие серебряные часики. И грустно вздохнула.

— К сожалению, я вынуждена бежать. Через час назначена встреча с адвокатом…

— В воскресенье? — удивленно округлила глаза Мейбаумова.

Вот черт. И правда, воскресенье же. Ни одна собака не работает.

— В понедельник мне нужно принести в суд документы, секретарь назначил на девять утра. Пришлось упросить пана Тшибульского, чтобы он принял меня в выходной, — развела руками Ирена. Экспромт получился сомнительный, ведь суды по субботам не работали, а значит, с адвокатом можно было встретиться вчера. Но пани Мейбаумова, не заметив ошибки, сочувственно закивала.

— Ох, какой ужас. Такие заботы, такие волнения — а вы же совсем девочка, почти ребенок… — она мягко коснулась руки Ирены. — Жаль, что не успели поговорить. Ну ничего. Встретимся во вторник, закажем еще мороженого и поболтаем!

— Конечно! — радостно разулыбалась Ирена. Для объятий было, пожалуй, рановато. Поэтому Ирена ограничилась проникновенным взглядом и легким книксеном. Получилось на удивление хорошо. Сама она давно забыла, как правильно приседать, как держать спину — но тело девятнадцатилетней институтки, вымуштрованное часами репетиций, отлично справилось без помощи мозга. Выскочив за двери, Ирена быстро пошла по улице, выглядывая извозчика.

— Эй! Эй, шановный!

Пролетка, запряженная гнедым жеребчиком, лихо свернула к тротуару. Молоденький паренек в залихватски заломленном на затылок картузе спрыгнул с козел и протянул руку.

— Прошу пани.

Опершись о жесткую горячую ладонь, Ирена шагнула в экипаж.

— На улицу Юровского, пожалуйста.

— Как пожелает прекрасная пани!

Паренек лихо свистнул, взмахнул хлыстом, так и не ударив лошади — просто для красоты. Пролетка с грохотом понеслась по брусчатке, распугивая собак и прохожих. А Ирена, выдохнув, сжала коленями дрожащие руки.

У нее получилось! Получилось!

Все пошло не так, как задумывалось, пришлось импровизировать на ходу — и все-таки она справилась! Голова кружилась, ликование росло внутри, огромное и горячее, словно аэростат. Еще чуть-чуть — и она взлетит, счастливая и невесомая, помчится вперед быстрее ветра.

Смогла! Боже, смогла! Сделала то, чего не сумели ни полицейские, ни легендарные детективы Желязного! Она, Ирена, скучная домохозяйка и неслучившийся бытовой маг, смогла! И зацепить Мейбаумову, и удержать, и вызвать искренний интерес. А трюк с юбкой! Какой замечательный трюк с юбкой! Никто, никто из сыщиков не смог бы его повторить. Потому что у них нет юбок, черт раздери!

Ирена хихикнула, и паренек, услышав ее смех, гикнул, завертел хлыстом над головой.

— Йу-ху! Мигом домчим! У меня не конь — орел!

Ирена, закрыв глаза, откинулась на скамье. Счастье распирало ее, рвалось наружу, хотелось пронзительно взвизгнуть, хотелось захохотать, хотелось встать во весь рост и крикнуть: «Эй, это я, Ирена Забельская! Первая женщина-детектив! Настоящий детектив, черт побери!».

Эмоций было так много, что они не вмещались, рвались наружу, требовали выхода. Ирена прикусила губу, медленно вдыхая и выдыхая.

Вот что за глупость. Ну не девочка же. Откуда эти нелепые восторги? Ну справилась, ну молодец. Порадовалась и хватит.

Прикрыв глаза, Ирена попыталась сосредоточиться на будущей встрече. Нужно продумать, как себя вести, что говорить. Подробно, до мелких деталей собрать фальшивую биографию, сочинить трагическую любовь.

Хорошо бы по этому поводу с Сокольским посоветоваться.

Да. С Сокольским. Посоветоваться — а заодно рассказать, как все чудесно получилось с Мейбаумовой. Не потому, что Ирена хвастливая. Просто так. Потому что это действительно интересно.

К тому же Сокольский тоже участвовал в разработке плана. Наверняка он захочет услышать, как все прошло.

Может, прямо сегодня и заглянет в агентство. Вечером. Он же обычно так и делает. Возвращается с работы — и заходит, чтобы узнать новости.

Хотя это совсем не по пути! Сокольский крюк в пару кварталов делает. Значит, ему действительно интересно. Значит, Сокольский действительно хочет знать, как продвигается расследование.

Да. Ему интересно. Отрицать это просто глупо. Ему интересно, и сегодня он заглянет на чашечку кофе. Сначала спросит, как прошла встреча с Мейбаумовой, потом восхитится детективными талантами Ирены. Ну а после того — поможет придумать биографию. В экспромтах Сокольский не слишком хорош, зато умеет внимательно слушать и подмечает все нестыковки.

Если сегодня он зайдет после работы… Черт! Черт-черт-черт-черт. Ирена скривила губы, едва сдержавшись, чтобы не выкрикнуть это вслух. После работы!

Сегодня же воскресенье. Нет никакой работы. Сокольский дома, с дочерью. Не станет он приходить, не станет тратить единственный выходной так глупо.

А может быть, не придет и завтра. Он ведь не обещал! А встреча с Мейбаумовой во вторник. Осталось всего два дня, за это время нужно все подготовить.

А Сокольский может и не прийти.

Может, послать ему записку? Пригласить в гости?

Хотя нет. Это будет бестактно. У Сокольского есть только один день, чтобы побыть с дочкой. Нельзя выдергивать его из дома только потому, что приспичило поговорить.

А в понедельник… В понедельник может быть поздно. Новости о детективных свершениях подождут, но план, план! Его нужно продумать сегодня! Чтобы за понедельник сделать все, что для этого плана требуется.

Нет, Ирена, конечно, могла бы сама. Справилась же она с Мейбаумовой. Значит, и с планом справится. А рассказ о сегодняшней победе запросто подождет до вторника. И до среды. Даже до четверга подождет, не прокиснет. Но…

Но план все-таки нужен.

А Сокольский наверняка бездельничает. Все-таки выходной. Все мужчины по выходным бездельничают.

Может, заглянуть к нему? Буквально на десять минут? Просто обсудить новости. Точнее, фальшивое прошлое несчастной сиротки — это, конечно же, в первую очередь. Но если время останется, то и новости.

Ну в самом-то деле. Ирена уже приходила к Сокольскому. К незнакомому совершенно мужчине! Приходила, заходила в дом, пила там кофе. И ничего, никто не умер. Даже прыщами не покрылся. А сейчас-то они знакомы! Значит, тем более ничего страшного.

Да. Определенно. Ничего страшного. Они же с Сокольским — коллеги. Можно сказать, совладельцы успешного предприятия. А совладельцы регулярно встречаются друг с другом. И делятся новостями. Общеизвестный факт!

— Эй, шановный. Шановный! — Ирена постучала по деревянному бортику облучка — быстро-быстро, чтобы не передумать.

— Чего паненка изволит? — паренек обернулся, сверкнув щербатой улыбкой.

— Я передумала. Поворачивай. Мы едем на Рокотовую.