Глава 1

– Автобус ушёл час назад, – огорошила меня кассирша в полукруглом окошке автовокзала. – Следующий завтра в семь утра и час дня, – добавила равнодушно.

– Как же?.. – растерялась я, оглядываясь в слепой надежде, что кассир ошиблась, и прямо сейчас материализуется автобус.

Я преодолела немалый путь – несколько часов перелёта, после душный плацкарт, – чтобы уткнуться в «автобус ушёл час назад»? И что теперь делать?..

В райцентре, куда я приехала, есть гостиницы хотя бы? Не похоже.

Такси? Больше ста километров ехать, если верить картам, стоить будет, как билет в Анталию.

– Девушка, сходите в туристическое бюро, всяко дешевле, чем… – показала в сторону таксистов, кружащих вокруг вокзалов – авто и железнодорожного, – как стервятники в ожидании добычи. – Обычно одна экскурсия в день, но сегодня воскресенье, вдруг.

– Экскурсия? – удивилась я.

Какая экскурсия? В обыкновенное сибирское село экскурсия? Интересно, что показывают, какие экспонаты? Я имела смутное представление о сибирских поселениях, Сибири вообще, да и о мире в целом.

Представить, зачем ехать в глухую (в моём представлении глухую) деревню не могла, вообразить, что там смотреть – тоже.

– Ну, вы же в музей? Туда и возят.

– В музей, – кивнула я на всякий случай. – Где бюро находится?

Какая разница, зачем ездят на экскурсии, главное, добраться в нужное место, а дальше… о «дальше» я не задумывалась.

– Переходите на другую сторону, один перекрёсток и увидите. Мимо точно не пройдёте.

Я поблагодарила, подхватила сумку, дёрнула небольшой чемодан на колёсиках, и поспешила в сторону загадочного экскурсионного бюро. У киоска, торгующего пирожками здесь же, на автовокзале, остановилась. Ужасно хотелось есть.

Беляши, сосиски в тесте, пирожки с картофелем, с яблоками… аппетитно.

– Пирожок с картошкой! – опередил меня мальчишка лет восьми.

Взлохмаченный, светловолосый, загорелый, в однотонной футболке, демонстрирующей острый локти. В тренировочных штанах, убитых почти в хлам кроссовках.

Выхватил протянутый пирожок, схватился в упаковку и потянул в рот, кажется, намереваясь затолкать в рот целиком.

– Алексей! – услышала грозный окрик за своей спиной, аж сжалась, будто бы это я – Алексей.

Мальчишка, стоявший в паре шагов от меня, отшвырнул от себя пирожок, вылупившись на того, кто окликнул.

Невольно я оглянулась, несмотря на то, что единственным желанием было убраться подальше. Рефлекторным желанием.

Поверх меня, прямо на мальчишку, очевидно Алексея, смотрел мужчина. Высокого роста, в сравнении с моим – так и вовсе гигантского. С широкими плечами, при этом худощавый, загорелый почти до черноты, с коротко стриженными, тёмными волосами, зелёными глазами, смотревшими исподлобья. В футболке с длинными, закатанными до локтей рукавами, трикотажных брюках и сникерсах.

Главное же – борода, закрывающая добрую половину лица, от чего определить возраст говорящего было невозможно.

Не старый, но и молодым не назвать. Если смотреть на глаза – не старше тридцати, а то и младше, но всё равно по сравнению с моими двадцатью – много. А если на бороду, то все сорок или вообще шестьдесят!

– Подними, – отдал приказ мужчина, глянув строго на мальчишку. – Ну? Ты сажал этот хлеб? Растил? Пёк? Нет? Не смей кидать еду на землю, тем более хлеб, – припечатал он, наблюдая, как Алексей поднимает пирожок, извалянный в пыли, заворачивает в салфетку и передаёт в руки бородатому.

– Пойдём, – спокойно проговорил мужчина, огибая меня, словно не видел.

– Пап, тётеньке в Кандалы нужно, подвезём? – вдруг выдал пацан, показывая на меня пальцем. – Автобус ушёл, и экскурсионного тоже нет, – уверенно добавил.

– В музей? – скользнул по мне хмурым, упрекающим взглядом бородатый.

Сразу стало стыдно, хоть я и в не музей ехала. Интересно, что за музей-то такой?

– Нет, – кашлянув, ответила я. – У меня там дом… часть дома. Полевая семнадцать.

– Па-а-а-ап? – заныл Алексей. – Давай подвезём! Сам же говорил, людям нужно помогать.

– Пусть запотеет милостыня твоя в руках твоих, прежде чем ты узнаешь, кому даёшь, – назидательно выдал бородатый.

– То милостыня, а это помощь! Автобуса, правда, нет. Куда ей теперь? – как-то снисходительно глянул на меня Алексей, будто это мне восемь, а ему мои двадцать.

– Пойдёмте, – заявил мужчина, глядя на меня, предварительно окинув недовольным взглядом, будто я… не знаю, в поясе для чулок без нижнего белья стояла, а не в оверсайз футболке, велосипедках и кроссовках. – Мы мимо Кандалов едем, – Алексей закивал, подтверждая. – Довезём до Полевой.

– Поехали, – протянул Алексей.

Ситуация…

С одной стороны, не настолько я не социализированная, чтобы не понимать, что в чужом регионе, где никто меня не знает, садиться в машину с незнакомым мужчиной – верх глупости. С другой, складывалось впечатление, что жест доброй воли от взъерошенного парнишки не что иное, как крик о помощи.

Может моё присутствие поможет выгадать время и бородатый сменит гнев на милость… он явно сильно разозлился из-за копеечного пирожка. На нищих ни тот, ни другой похожи не были, но после практики в школе, посмотрев на родителей, я перестала удивляться чему бы то ни было.

– Если возможно, – промямлила я, неуверенно глядя на бородатого…

– Захар, – заявил он, легко подхватил мой чемодан, сразу же шагнув в сторону выхода с вокзала.

– Виталия…, – выдохнула я, спеша за своим… визави? Спасителем? – Вита.

На улице я судорожно оглянулась в поисках легкового автомобиля или чего-то такого, но ничего не увидела, кроме здоровенного Урала с прицепом, на котором стояло нечто не менее здоровенное, какая-то аграрная техника.

– Прошу, – заявил Захар, распахивая передо мной дверь, предварительно громыхнув металлической ручкой.

Алексей ловко юркнул вперёд, устроился рядом с водительским сидением, игнорируя ремень безопасности.

Я беспомощно оглянулась, раздумывая, не отказаться ли мне. Водитель, машина, ситуация в целом вызывали чувство тревоги. Было в происходящем что-то неправильное или, наоборот, слишком правильное для моей жизни круглой сироты.

Неуютное что-то, как предзнаменование чего-то, что изменит мою жизнь.

В итоге я оказалась в потёртом салоне, рядом с взъерошенным Алексеем. Лёшей, или Лёшкой, как представился он сам, когда мы тронулись.

Перед его лицом, на панели, лежал несчастный пирожок, как немой укор, назидание, вызывая меня повышенное слюноотделение.

– Есть хочешь? – спросил Захар у Лёши, услышал отрицательный ответ: – Зачем тогда купил? – показал взглядом на пирожок.

– Да я… – замялся Лёшка.

– Ешь, – мужчина сунул ему в руку пергаментную бумагу, откуда сногсшибательно пахло бужениной.

Мамочки… кажется, я сейчас упаду в обморок. Последний раз ела в железнодорожном вокзале, успев купить в ларьке на перроне шоколадку. В поезде взять ничего не удалось, цены в вагоне-ресторане не просто кусались, а грызли заживо, а у проводницы продавался только чай и кофе. На автовокзале же поесть не успела.

Лёшка развернул бутерброд с огромным куском буженины, свежим помидором, листом салата, соусом. Посмотрел скорбно, повёл недовольно носом, тяжело вздохнул.

– Ешь, если купил пирожок, значит, хочешь есть. Ешь! – твёрдо заявил Захар, в это мгновение перевёл взгляд на меня, пребывающую почти в полуобмороке.

Мамочки… мамочки… в жизни не чувствовала голода острее, а это чувство мне знакомо не понаслышке.

– Угощайтесь, Вита – вдруг сказал он вполне дружелюбно, заодно удивив тем, что запомнил моё имя. Протянул точно такой же бутерброд в пергаментной бумаге.

– Спасибо! – не стала отказываться я.

«Дают – бери, бьют – беги», – то, что пришлось мне выучить в крохотные пять лет, когда не стало мамы, папы же… папы у меня не было никогда, только отчество и досталось, да такое, что лучше бы прочерк стоял в графе «отец».

Генриховна.

Вцепилась зубами в сочный кусок мяса. Обалдеть, какая вкуснятина! Съела, едва не вместе с пальцами, в запале облизала бумагу, где оставался соус, вперемешку с соком от помидора и зелени. Ум-м-м-м!

Ехали мы долго, в основном по лесу, самому настоящему, густому, высокому, пугающему.

Кое-где проглядывали поляны, усыпанные травами и цветами, по обочинам колосился кипрей, он же иван-чай, яркими всполохами проглядывала пижма.

Не так я себе представляла Сибирь, впрочем, никак не представляла. Буквально несколько дней назад вся Сибирь целиком и Красноярский край в частности, были для меня чем-то безликим.

Не думала, что когда-нибудь в жизни окажусь здесь, вообразить такого не могла.

У меня был план, куда точно село Кандалы – ну и название – не входило: получить, полагающуюся мне квартиру от государства, выйти на работу на должность учителя начальных классов в школу, где проходила практику.

И жить свою лучшую жизнь.

Всё моё детство, начиная с пяти лет, после смерти мамы, прошло в детском доме, кроме короткого пребывания в приёмной семье. Отец мой, о котором я знала только имя, умер ещё раньше.

Так что у меня были все основания считать себя круглой сиротой и рассчитывать на помощь государства, тем более другим выпускникам активно давали квартиры, строились целые кварталы под эти нужды.

После девятого класса я поступила в педагогический колледж, как многие из нашего детского дома. Жила в общежитии, питалась в столовой, всё ещё находясь под опекой государства, а после выпуска рассчитывала на собственное жилье.

Выпуск случился, жильё – нет.

Оказалось, мой родной отец Генрих оставил мне в наследство часть дома в Сибирском селе Кандалы Красноярского края, а значит – ничего мне государство не должно.

Я – наследница недвижимости, а что наследство моё находится где-то на краю задницы мира – неважно. Формально жильё есть.

Целые сутки я приходила в себя, бесконечно рыдая. А кто бы не ревел, лишившись возможности получить отдельную квартиру в двадцать лет, наблюдая, как все планы на благополучную жизнь улетают в тартарары?

Моя зарплата на будущей работе не предполагала возможность снять жильё, из общежития нужно было съезжать. Я оставалась на улице!

У меня была приличная сумма на счету, доставшаяся мне по выходу из детского дома – скопившаяся пенсия по потере кормильца, – но не настолько большая, чтобы позволить себе первый взнос по ипотеке, да и кто мне её даст?.. Без опыта работы, без родных и поручителей, сироте.

– И чего ревёшь? – спросила мама моей соседки по комнате, с который мы прожили все годы учёбы.

После окончания она возвращалась к себе в посёлок, где её ждала должность учителя и льготы, как сельскому учителю.

– Езжай, пока есть время, посмотри, что за дом, что за село. Может, денег каких можно снять с продажи-то, – услышала я. – Если и нет никакого дома, развалины одни, то земля чего-то стоить должна. Знаешь, как бывает… у нас на дачах стояла халупка у дороги, никому не нужная, предпринимателю одному именно этого участка не хватило для постройки магазина, так он две цены заплатил, ещё и сверху дал немного. Езжай и разбирайся, до учебного года время есть. Не выгорит ничего, тогда и будешь думать, пока посмотреть нужно, что к чему.

Я и приехала смотреть «что к чему».

– Полевая, – заявил Захар, показывая на ряд домов из белого кирпича в селе, по которому мы ехали, вернее, крались – так ощущалась скорость.

С высоты кабины Урала я с интересом смотрела по сторонам.

Обычные дома, где-то старые деревянные срубы, потемневшие от времени, с покосившимися резными наличниками с облупившейся краской, где-то обшитые сайдингом, симпатичные, под новыми крышами, какие-то кирпичные, глядящие на улицу современными стеклопакетами. Встречались и современными дома из клееного бруса, в скандинавском стиле, но большинство – самые простые, коих множество на просторах страны, которая отказала мне в жилье в законном порядке и с чистой совестью.

– Семнадцать, – выдернул меня из оцепенения Захар.

– Приехали, – провозгласил Лёша. – А вы теперь жить здесь будете? – показал глазами на зелёный забор из профнастила и виднеющийся красный, кирпичный дом.

– Не думаю, – честно ответила я.

Выбраться из машины мне помог Захар, подав руку, правда при этом странно отодвинулся всем телом, но значения я не придала. Смотрела на своё наследство, отмечая, что дом не выглядит так, словно в нём не жили семнадцать лет – именно столько не было в живых моего отца.

Огород, та часть, чтобы была видна, был запущен, но вдоль протоптанной тропинки от калитки к крыльцу возвышались ярко-жёлтые цветы, растущие высокими охапками, и торчали собирающиеся зацветать флоксы. За старыми оконными рамами виднелись шторы. Газовая труба, подходящая к дому, была окрашена пару лет назад, не раньше.

Может быть ошибка?

У «моего» дома, вернее, части дома, есть законный владелец, а мне всё-таки положена квартира? – закралась у меня надежда.

– До встречи, – огорошил меня Захар, ставя мой чемодан на землю у забора, поросшую травой.

– До встречи, – машинально ответила я, внезапно смутившись от пронзительного взгляда, какого-то неуместного что ли.

Неуютного.

Будто самому носителю зелёных глаз стыдно за собственный взгляд, а я в этом виновата. Должна быть виновата, как минимум.

Урал уехал вниз по улице, громыхая на всю округу, я осталась у калитки, мысленно сбрасывая с себя морок.

«До встречи»...

Не будет никакой встречи. Негде нам встречаться и некогда.

Сейчас убежусь, что произошедшее ошибка, вызову такси, не жалея средств, и уеду в город, где меня ждала работа учителя начальных классов, квартира и счастливая жизнь.

– Гляньте-ка! – услышала я протяжное, женское. – Макаровна как в воду глядела, когда говорила, что не успеет остыть, как наследница явится!

«Наследница» было произнесено с такой ехидной желчью, что стало откровенно не по себе, будто поймали на чём-то незаконном, противоестественном даже, постыдном.

– Чего мелешь, мало ли, зачем человек стоит… девушка, вы чего тут? – отозвалась высокая, дородная тётка в ситцевом халате сильно ниже колена, сложив натруженные руки на груди.

Та, с кем она беседовала, не появилась, просто продолжила вещать из-за забора:

– Чего, чего, а то не ясно – чего!