Глава 2

– Документы в порядке, Шульцева Виталия Генриховна имеет право проживать здесь, – выдал участковый, подняв взгляд от моих документов. – Часть дома по закону принадлежит ей, – развёл он руками, расписываясь в собственном бессилии.

Неизвестно, кто больше расстроился, я или мои родственники, примчавшиеся через полтора часа после того, как мне пришлось представиться тётке в ситцевом халате – соседке, как оказалось позже.

Я перевела взгляд на мужчину, сидевшего на деревянном стуле, сложив руки на груди, и смотревшего на меня, как на привидение.

По комнате, назову её гостиной, курсировала его жена, Алла, хаотично хватая то одно, то другое. Переставляла вазы, двигала книги с потёртыми корешками, поправляла рамки семейных фотографий с моими, выходит, родственниками…

Всю сознательную жизнь я считала себя круглой сиротой. Верила, что родных у меня нет, и именно поэтому я оказалась в детском доме, иначе бы умственно и физически здорового ребёнка обязательно забрали.

А вышло, что у меня была родная бабушка, которая жила в этом доме.

Спала на кровати в этом доме.

Полола огород, виднеющийся из этого окна.

И думать не думала обо мне, хоть и знала о моём существовании.

Был дядя – родной брат моего отца. Была его жена. Были их дети – мои двоюродные братья и сёстры.

Ещё двоюродные, троюродные, один бог знает какие ещё родственники – всевозможные тёти, дяди, племянники, бабки, деды.

И все они спокойно жили, ели, спали, зная, что на другом конце страны в детском доме находится маленькая девочка – их родная кровь.

Открытие оказалось горьким. Сиротой быть в миллион раз проще, чем понимать, что всем этим людям ты просто-напросто была не нужна, и сейчас не нужна.

И никогда нужна не будешь. Чужая, лишняя!

Не знаю, чему я удивилась и почему обиделась, ведь постоянно встречалась с подобными ситуациями. Со мной в детском доме росло много девчонок и мальчишек, от которых отказались родственники и даже родители, – но боль от понимания, что я могла бы расти в семье, а не в детдоме затапливала меня с макушкой.

– Пусть докажет, что она Генриха дочь! – взвилась жена дядьки Романа.

Братья Генрих и Роман – ну и сочетание.

Бабка моя, Зинаида Макаровна, оказывается, была оригиналкой.

– Может, мошенница! – продолжила распаляться Алла. – Документы подделала и примчалась чужое добро делить.

– Генкина она, не видать, что ль, – вставила соседка. – И на Макаровну смахивает, конопатая.

– Веснушки не показатель! – взвизгнула жена Романа.

Назвать его мысленно дядей не получалось.

– Алл, хватит уже, – вздохнул он. – Виталия это, Генриха дочь, и экспертизы никакой не надо, на глаз видать.

– Твоя мать всегда говорила, что нагулянная девчонка, не его.

– Нашла кого слушать… она и на Ваньку говорила, раз на тебя похож, значит, нагулянный. Если всё по закону, пусть живёт, дальше видно будет.

– Ро-о-о-ома, – взвыла в ответ Алла, заламывая руки, натужно выдавливая слёзы.

– Всё, довольно представления! Спасибо, Михаил Анатольевич, – пожал руку участковому. – Вам, соседи дорогие, спасибо за бдительность. Дальше мы сами, по-семейному.

Участковый тяжело вздохнул, крякнул и направился к выходу. Соседи потянулись гуськом за представителем власти, обсуждая новость.

Моё неожиданное появление в доме бабки и вообще на свет божий.

Придумала тоже… мало того родилась, ещё и приехала, будто ждал кто.

– Ты надолго сюда? – увесисто помолчав, спросил Роман, сверля меня угрюмым взглядом. – Навсегда или так, из интересу?

Мой шанс! – решила я.

Вышло, что бабка умерла около месяца назад. До последнего часа опасалась, что детдомовка – нагулянная дочь Генриха, – явится и заявит права на имущество.

Генрих смолоду бестолковый был. Пил – ладно, кто не пьёт, мягкотелый уродился, бесхребетный. Спутался с моей матерью, дитя признал неизвестно от кого зачатое, а когда та сбежала, прихватив ребёнка, зачем-то свою часть дома завещал тому ребёнку. Мне, выходит.

Вовремя значения не придали, кто мог подумать, что молодой мужик богу душу отдаст… когда спохватились, выяснилось, что поделать ничего нельзя. Владелица несовершеннолетняя, под защитой государства, не поспоришь.

Предлагали, правда, девочку взять, когда та без матери осталась, только кому довесок в доме нужен?

А довесок сам припёрся.

– Вы не хотите мою часть дома купить? – выпалила я.

Жить здесь, среди «родных и близких», не собиралась. И село меня пугало, никогда раньше не бывала в деревне, не понимала, как здесь существовать.

– Могу и купить, тысяч за пятьдесят-семьдесят, – важно кивнул Роман.

– Но это раз в десять меньше рыночной стоимости…

Цены на недвижимость в Кандалах я посмотрела, когда ехала в поезде. Невысокие, но хоть шерсти клок, если поднатужиться, можно замахнуться на ипотеку, тем более бюджетным работникам в моём регионе полагались льготы.

– Больше у меня нет, – заявил дядька. – Ищи, кто купит за пятьсот, раз умная такая, но знай, дом продать не позволю.

– Тогда давайте, я у вас куплю вашу часть?

Небольшой запас средств есть, если сторговаться… а после продать дом целиком проще, чем часть.

– За пару-другую миллионов, может, и подумаю… – выдал в ответ, глядя на меня с ухмылкой. – Есть у тебя такие деньги? Так я и думал, – оглядел свысока ошарашенную меня. – Дом я продавать не собираюсь, Виталия. Тебе кирпичная коробка, мне – родные стены. Приехала жить – живи, выгонять права не имею, но помни, что ты не хозяйка. Алла, покажи, что здесь, как. Кастрюли там, простыни, чего надо-то ещё, – растерянно огляделся, будто впервые видел дом матери.

– Ром!

– Что «Ром»?! – раздражённо гаркнул. – Законная владелица недвижимости у нас, слыхала?! Закон у нас, выходит, кого угодно защищает, а не порядочных людей.

– Владелица недвижимости, а не кастрюль с простынями, – категорично заявила Алла. – Часть дома принадлежит – хорошо. Какая именно часть? Сени с кладовкой, кухня, зал? Которая из двух спален? Баня, может, сарай? Пусть в пристройке живёт, и кастрюли сама себе покупает!

– Хватит, – буркнул Роман. – Покажи, чем можно пользоваться, а что себе приглядела из материнского добра. И поехали, пора. На выходных приедем, добром поговорим, – глянул на меня.

Алла фыркнула, всем своим видом демонстрируя недовольство. Махнула рукой, показывая, чтобы я шла на кухню.

– Вот здесь бери, что хочешь, – открыла кухонный стол, заставленный старой эмалированной посудой. – На это даже не гляди, приеду – заберу, – ткнула пальцем на ряд кастрюль из нержавеющей стали. – Тарелки бери здесь, а к тем, что в серванте в зале – не прикасайся. Не про твою честь мать покупала, берегла. Надумаешь уезжать, ключ соседке отдашь! И гляди мне, Виталия, – усмехаясь, назвала моё имя, будто смешное что-то произнесла, – я здесь каждую тряпку знаю, каждую рюмочку хрустальную, пропадёт что – мигом в тюрьму отправишься. Цацкаться с тобой, детдомовкой, никто не станет.

Не станет… а до этого цацкались, выходит. И жизнь со мной, конечно, церемонилась.

Первым порывом, после того как родственники уселись в недорогой внедорожник и убрались с глаз долой, стал отъезд.

Что мне делать в абсолютно чужом доме, пусть по документам он частично мой?

Смотреть на фотографии людей, которые предали меня, не дрогнув, отправили в детский дом? Готовить в чужих кастрюлях, есть из чужой посуды? Глядеть из окна на пугающий огород с несколькими чахлыми грядками и увядшие цветы в палисаднике?

Ещё соседки собрались у забора, не стесняясь обсуждали мой приезд во всё горло.

Кто-то вздыхал, сочувствовал моим родственникам, особенно Алле – говно ей досталось от свекрови, а добро, выходит, с безродной делить придётся.

Явилась – не запылилась, бесстыжая!

Кто-то парировал, что бесстыжей всю жизнь была Макаровна. Извела жену Генки – моего отца Генриха так называли, для удобства, – выжила из дома и села, считай. Потому Генка и спился, потому и помер, что мать ни вдохнуть, ни выдохнуть младшему не позволяла, удушила заботой. От внучки родной отказалась, хоть и в силах была, не старая, шестидесяти не исполнилось, когда из опеки приезжали. Ромке запретила девочку забрать, а ведь он собирался, тем более за опеку пособия полагались.

А кто-то просто слушал, вздыхал, в сторону моего приоткрытого окна поглядывал, в ожидании, когда появится новость номер один, чтобы поглазеть.

Уехать сразу не получилось бы, если только на такси, что было слишком дорого для моего бюджета, оставшегося без призрачной надежды на собственное жильё.

Ночь я провела в Кандалах. Ворочалась в чужой кровати, вдыхая посторонний запах вещей, к которым никогда не имела отношения и не хотела иметь. Слушала пугающие звуки: лай, квохтанье, гогот и, кажется, заунывный волчий вой.

Господи, рядом бродят волки? Волки? Живые волки?!

Что село стоит посреди тайги, на берегу реки, я знала, из окна видела полоску сине-зелёного леса, но волки… это слишком!

Под утро проснулась от оглушающего щебета птиц, мычания, щёлканья кнута и блеяния коз. Открыла один глаз, уставилась на тусклый свет, льющийся из приоткрытого окна.

Шести утра нет…

Что происходит?

Быстро переоделась, благо лето, заморачиваться с гардеробом не нужно. Трикотажные шорты, футболка, шлёпанцы.

Поспешила на улицу. Неужели что-то случилось?

Пожар, ураган, наводнение, землетрясение – пусть Сибирь, откуда знать, вдруг?

Ничего особенного, однако, не происходило.

Хозяйки соседних домов выгоняли на улицу коров, их было совсем немного, но шума рогатые издавали столько, что казалось, будто стадо бизонов движется вдоль тянущихся заборов.

Мимо пробежало сборище коз, которое гнала палкой жилистая старуха в цветастом платье и меховом жилете, и это среди лета. Горлопанил пастух на высоком коне, время от времени щёлкал кнутом, поднимая столбы пыли. Отчаянно громко верещали птицы, наблюдая за происходившей вакханалией.

Рядом с соседкой всё в том же цветастом халате остановилась просто одетая женщина.

– Раиса Степановна, подумайте.

– Оставь меня, Маргарита Петровна, Христом богом молю, оставь!

– Куда я второклашек ваших дену?! В летнем лагере, считай, бесхозные слоняются…

– Куда хочешь, туда и девай, Маргарита. Я когда соглашалась первый класс взять, прямо сказала – до конца учебного года. Точка! Сил моих больше нет! Я сколько на пенсии уже, а ни дня не отдыхала. Время найти замену было. У меня давление, внуки! Хватит!

– Раиса Степановна!

– Я помирать на работе не нанималась! – почти завизжала соседка, скользнула за свою калитку, плавно качнув огромными бёдрами.

Не успела я отвести взгляд от представшей сцены, как в конце улицы показался небольшой грузовик с прицепом, медленно прокрался и остановился как раз напротив меня.

Из соседних домов потянулись люди, выстраиваясь в небольшую очередь перед распахнутым прицепом, где мелькала высокая стройная женщина в длинном платье, с платком, причудливо накрученном на голове. Или это головной убор такой… необычный?

Из кабины грузовика выскочил бородатый мужчина, в котором я сразу узнала вчерашнего водителя – Захара. Следом появился Алёшка, шустро забрался в прицеп, начал переставлять небольшие коробки, споро подавая женщине.

Я уставилась на грузовик, заостряя внимание одновременно на всём.

На изображениях жизнерадостных коров в окружении ромашек и клевера.

На плавных движениях женщины, она словно плыла, а не шустро открывала картонные коробки.

На странном головном уборе, приковывающем внимание необычностью, и длинной юбке, украшенной кружевом.

На лихо помогающем Лёшке, видно, приученном к труду с самого маленького возраста.

На Захаре, ставящем тяжёлые ящики на землю с лёгкостью, будто пустую тару переставлял.

Мышцы под рубашкой с длинным, закатанном рукавом заметно напрягались, ткань натягивалась, а после ослаблялась, чтобы натянуться снова, обхватывая сильные руки.

Из лицезрения, почти транса, меня вывел голос Раисы Степановны, появившейся рядом.

– Деньги-то взяла? – посмотрела она на меня. – Фермер это наш, продукцию свою дважды в неделю продаёт. Молоко, йогурт, сметана, сыворотка хорошая. В местных магазинах тоже в наличии, при ферме есть лавка, но так дешевле, без магазинной накрутки, плюс многодетным скидка, пенсионерам, вот, – показала на себя. – Сиротам… – оглядела меня с сочувствием.

– Захар Дорофеевич, не сочтите за наглость, скиньте жительнице нашей новой. Внучка Макаровны, в детском доме жила, сейчас приехала.

– С радостью, Раиса Степановна, – отозвался Захар, уважительно глянул на мою соседку, на меня же поглядел как… на насекомое. На клопа в коротких шортах и футболке, открывающей полоску кожи на пупке, которому почему-то должно стать за это стыдно… – Елизавета, скинь Виталии, – повернулся в сторону женщины в длинном одеянии, показал на меня рукой и сразу отвернулся, возвращаясь к своим делам.

– Конечно, – кротко улыбнулась в ответ Елизавета, посмотрела на меня. – Что вам?

– Сметаны двадцатипроцентной подай, Лизавета, – ответила за меня Раиса Степановна. – Йогурта сладкого пару упаковок и молока, а мне… – продолжила она перечислять, пока я моргала, приходя в себя от подобного напора. – После деньги занесёшь, соседи же – не чужие люди, – сунула мне в руки полупрозрачный пакет с покупками, чеком внутри и поспешила к себе домой.

Я же осталась, будто на булавку нанизанная взглядом Захара… Дорофеевича.

Почему он так смотрит, что ему нужно? И вообще, у него Елизавета есть.