Глава 16. Развязка

Я вышла из номера, прикрыв дверь беззвучно, и прислонилась к прохладной стене коридора. Я досчитала до пятидесяти, медленно, концентрируясь на каждом числе, чтобы унять дрожь в кончиках пальцев. Воздух в коридоре пах дорогим ароматизатором с ноткой сандала. Где-то далеко, за поворотом, слышался приглушенный гул лифта.

Я развернулась и так же бесшумно вернулась к двери. В полумраке номер был освещен лишь слабым светом из-под двери ванной и тусклыми уличными фонарями из больших окон. Они все еще были там, на кровати, не замечая ничего вокруг.

Я бесшумно пересекла комнату и уселась в низкое кресло из темной кожи, стоявшее в углу, в тени тяжелой портьеры. Сложила руки на коленях и ждала.

Они начали приходить в себя. Картина, представшая моим глазам, была именно такой, какой я ожидала. Кристина сидела на краю огромной кровати, закутанная в простыню, ее плечи судорожно вздрагивали. Александр стоял спиной ко мне у окна, натягивая брюки. На полу валялись предметы одежды — его смокинг, ее красное платье, белье.

Именно тогда я тихо, но очень отчетливо покашляла.

— Кхе-кхе.

Они подпрыгнули, будто по ним ударили током. Александр сделал шаг назад, наткнулся на кровать. Кристина вскрикнула и вжалась в изголовье кровати.

Я медленно протянула руку к торшеру, стоявшему рядом с креслом, и включила его. Мягкий, теплый свет залил мой угол, оставляя кровать в полутьме, но теперь нас было видно друг другу.

Кристина прикрылась простыней до подбородка, ее глаза были огромными, полными слез и паники. Она напоминала пойманного кролика.

— Виктория? — выдавил из себя Александр. Его голос звучал глухо, неуверенно.

— Спокойной ночи, — произнесла я ровным, почти бесстрастным голосом. — Надеюсь, я не помешала.

— Виктория… — начал Александр, и его голос, обычно такой уверенный, дрогнул. — Это… ты не должна была…

— Не должна была что? — перебила я его. — Войти в свой номер? Или, может, не должна была отправить своему адвокату все фотографии вашего… процесса? Со всех ракурсов, разумеется, даже снаружи. Если со мной что-то случится или я не выйду на связь, они автоматически полетят во все крупные светские и медицинские издания. И твоему совету директоров, разумеется.

Александр побледнел.

— Ты… ты смеешь шантажировать…

Я медленно поднялась с кресла. Мое платье шелестело в гробовой тишине.

— Это не шантаж. Это ультиматум. У тебя есть выбор. Первый: прямо сейчас, на диктофон своего коммуникатора в сообщении для меня, ты подтверждаешь свое добровольное намерение подать на развод, соглашаешься оставить мне мою машину, и выплатить отступные в размере, который мы сейчас обсудим. Второй: я начинаю кричать. Так, что сбежится вся медицинская элита, большая часть инвесторов холдинга и весь обслуживающий персонал отеля. Представляешь заголовки? «Наследник Воронов пойман в постели со стажеркой своей жены». Твой совет директоров будет в восторге. А завтра утром эти фотографии появятся не только во всех светских и деловых журналах, но и на первых полосах газет.

Кристина тихо заплакала, уткнувшись лицом в простыню. Александр смотрел на меня, и в его глазах я видела бурю: ярость, ненависть, страх и какое-то детское непонимание. Он явно не мог сопоставить этот холодный, расчетливый удар с истеричной, скандальной Викторией, которую знал.

— Зачем? — вырвалось у него наконец, и в этом вопросе прозвучала даже не злость, а искреннее недоумение. — У нас же был… все было хорошо. У нас был хороший брак. Мы могли бы всё наладить… Это… это просто недоразумение, минутная слабость…

— Хороший брак? — я произнесла это с ледяным изумлением. — Ты называешь хорошим браком три года презрения? Годы, когда ты смотрел на меня, как на назойливую муху? Ты не разговаривал со мной, Саша. Ты терпел мое присутствие, ты даже не пытался узнать меня или относиться с уважением. Ты смотрел на меня так, будто я что-то неприятное, прилипшее к твоему дорогому ботинку. Я старалась. Я покупала эти дурацкие платья, чтобы ты хоть раз взглянул. Я училась готовить блюда, которые ты любил, а ты даже не притрагивался. Ты был ужасен. Холодный, самовлюбленный урод, который воображает себя богом только потому, что у него толстый кошелек. И знаешь, что самое смешное? — я сделала шаг к нему, и он невольно отпрянул. — В сексе ты оказался точно таким же. Холодным, невнимательным и чудовищно скучным. Просто ужасен. Бедняжка, — я бросила взгляд на Кристину. — Мне тебя искренне жаль. Тебе достался такой ужасный партнер.

Я видела, как эти слова вонзаются в него, как физические удары. Его лицо побелело, он издал какой-то нечленоразделенный звук.

— Ты… ты сумасшедшая, — прохрипел он наконец. — Я разорву все контракты с Захаро-Медикал! Твои родители отрекутся от тебя!

Я вздохнула, как усталый учитель, объясняющий очевидное нерадивому ученику.

— Ты еще хуже, чем я думала. Ты даже не мужчина. У тебя нет гордости. Ты не умеешь трахаться, и за это должны страдать совершенно невиновные люди? — я повернулась к Кристине, которая смотрела на него теперь с новым, прорезавшимся сквозь страх отвращением. — Видишь, Кристина? Вот он какой. Когда его припирают к стене, он тыкает пальцем в тех, кто слабее. Настоящий рыцарь.

Я снова посмотрела на него.

— Брак будет расторгнут. В мои отступные входят все договоренности, включая неприкосновенность активов моей семьи. Или я иду в суд. И помимо того, что ты будешь опозорен на всю страну, я докажу, что твои действия подпадают под пункт о «дискредитирующем поведении» в нашем брачном контракте. Если будет доказано, что одна из сторон своими действиями нанесла серьезный ущерб репутации другой стороны, пострадавшая имеет право на дополнительную компенсацию за моральный вред. Сумма, сравнимая с годовым доходом средней клиники твоего холдинга. Мои родители подписывали этот пункт, будучи уверены, что ты не сможешь себя дискредитировать в принципе. Твоя измена, став достоянием публики, нанесет удар по репутации холдинга. Я смогу не только требовать эту компенсацию, но и оспорить имущественные разделы, представив твои действия как злонамеренные. Так что, помимо того, что тебя опозорят на всю страну, я выдавлю из тебя и из твоего холдинга всё, что только смогу. Выбор за тобой. Адвокат у меня очень, очень хороший. Так что реши: тихо и по-джентльменски, или громко, дорого и с потерей лица навсегда.

Он молчал. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на меня, и в его взгляде теперь была лишь тупая, осознанная безысходность. Он обвел взглядом комнату — беспорядок, растерянную любовницу, меня, стоящую с холодным, непоколебимым выражением. Он понимал, что все козыри у меня. Другого выхода действительно не оставалось.

— Хорошо, — наконец выдохнул он, не поднимая головы. — Что нужно говорить?

Я включила диктофон на коммуникаторе и положила его на столик, а затем достала подготовленный листок с текстом.

Он, двигаясь как автомат, взял устройство. Его пальцы дрожали. Он включил запись и начал говорить — монотонно, отрывисто, подтверждая свое намерение подать на развод, перечисляя условия. Я слушала, не двигаясь, следя за каждым словом.

Когда он закончил, я остановила запись.

— Отлично. Теперь можешь одеваться и убираться.

Он посмотрел на меня с немым вопросом, но не стал ничего говорить. Он молча, с видом человека, идущего на эшафот, оделся, не глядя на девушку на кровати, и вышел из номера, хлопнув дверью.

В комнате наступила тишина.

Только тогда я позволила себе расслабиться, но лишь на долю секунды. Дело было сделано, но вечер еще не окончен. Я повернулась к Кристине. Она все еще сидела на кровати, замершая, будто боясь пошевелиться. На ее лице застыла смесь стыда, страха и полной потерянности.

Я встала, потянулась. Потом подошла к мини-бару, налила в стакан простой воды и протянула ей.

— Выпей. Тебе нужно прийти в себя.

Она машинально взяла стакан, сделала несколько мелких глотков.

— Я… я не хотела… — начала она, и голос ее сорвался.

— Знаю. Одевайся. И пойдем со мной.

Она удивленно моргнула, не понимая.

— С… с вами?

— Нам нужно поговорить.

Кристина, колеблясь кивнула, потом стыдливо стала искать свою одежду. Я отвернулась, дав ей немного приватности.

Когда Кристина, дрожащими руками натянув платье и кое-как поправив волосы, была готова, я направилась к двери.

Машина ждала там, где я ее оставила утром, когда заканчивала все свои приготовления на данный вечер. Они были простые: машина, вещи, квартира.

Я села за руль, завела двигатель, который отозвался мягким, мощным гулом. Кристина втиснулась на сиденье, стараясь занимать как можно меньше места.

Мы ехали молча. Невоград проплывал за тонированными стеклами — сверкающие проспекты, затем темные переулки, снова освещенные витрины богатых кварталов. Тишина в салоне была густой, неловкой.

Я взяла свой коммуникатор и набрала номер домашней экономки.

— Собрала всё? Молодец. Грузчики подъедут к служебному входу через двадцать минут. Спасибо.

Я положила трубку. Кристина смотрела на меня, и в ее глазах читался немой вопрос. Я проигнорировала его и набрала следующий номер — Марку Самойлову.

— Марк — сказала я, когда он взял трубку. — Всё получилось. Я высылаю подтверждение от второй стороны. Начинайте оформление развода. И еще раз спасибо за ту квартиру.

Мы обсудили еще несколько технических деталей, и я положила трубку. Теперь можно было выдохнуть. План сработал. Ловушка захлопнулась. Дорога к свободе была открыта.

Кристина молча смотрела в окно на проплывающие огни. Проехав так несколько кварталов, она вдруг тихо спросила:

— Виктория Николаева… это вы все подстроили? Вы… опоили меня? Потому что я… я бы никогда… такое поведение… для меня не типично…

Я не ответила сразу. Свет фонарей скользил по ее лицу, выхватывая следы слез, растерянность, проступающее осознание. До нее наконец-то дошло.