Глава 3. Форс-мажор

Я быстро закрыла сейф, спрятала сумку в глубину гардеробной и вышла в спальню.

Он вошел, не постучав. В руках у него был огромный, нелепый букет алых роз, который он держал так, будто это был чемодан с биологическим оружием. Его лицо, красивое и холодное, как маска, выражало раздражение. Он выглядел как человек, выполняющий неприятную, но необходимую формальность.

— Виктория, — произнес он, протягивая цветы. — Прости, что вчера был резок.

Я взяла букет. Они источали приятный аромат, так что я даже искренне улыбнулась, хоть никогда и не предпочитала розы.

Взгляд мужчины скользнул по комнате, по мне, и я увидела в нем то же самое: глухое, привычное раздражение. Никакой вины. Никакого раскаяния. Он притащил эти цветы, потому что так положено, чтобы замять скандал.

В горле Виктории встал бы ком обидных слез, и она начала бы кричать или плакать.

— Спасибо за цветы, Александр, — сказала я абсолютно нейтрально. — Я устала. Думаю, я рано лягу.

Он даже вздохнул с облегчением, что не придется разыгрывать долгую сцену примирения. Кивнул.

— Хорошо. Отдыхай.

После ухода Александра я не легла. Сон был последним, чего я хотела. Вместо этого я села за туалетный столик, теперь украшенный кричащим букетом, и начала систематизировать информацию.

Виктория Захарова-Воронова числилась «лекарем-диагностом 2-й категории», а заодно и заведующей отделением в элитной клинике «Гиппократ», которая, разумеется, входила в холдинг «Воронов-Медикал». Я порылась в памяти, вытаскивая детали.

Клиника «Гиппократ» являлась типичным образцом медицины для элиты этого мира. Белоснежное здание в неоклассическом стиле в самом престижном районе Невограда, острове Элизиум. Персонал в безукоризненных униформах, похожих на модную одежду. Пациенты — члены парламента, жены олигархов, звезды магического и обычного спорта.

Медицина в этом мире основана на магии, которая стала товаром и определяла жёсткую социальную иерархию. В основе системы лежало прямое энергетическое воздействие — лекарь с врождённым даром (силой от 4 и выше) направлял поток маны через ладони в тело пациента. Это было быстрее и престижнее, чем «варварская» хирургия, и стоило в разы дороже.

Диагностика проводилась через магическое сканирование — лекарь-диагност с помощью фокусировочных линз или сильного врожденного дара мог «видеть» внутренние повреждения на энергетическом уровне. Обезболивание и седация также осуществлялись магически лекарями в синих мантиях (анестетами).

Артефакты-усилители (легальные класса B и C) могли временно повысить способности лекаря, но их неконтролируемое использование или применение запрещенных класса D грозило потерей дара, психическими расстройствами или смертью — об этом предупреждали в частных университетах, но чёрный рынок всё равно процветал.

Существовала и «традиционная» ветвь — то, что в моем мире называлось просто медициной. Хирургия инструментами, фармакология, физиотерапия. Здесь она считалась чем-то устаревшим, «для бедных», но в то же время — необходимой подпоркой. Ее применяли в государственных больницах, когда магия была неэффективна (редкие случаи магического иммунитета), или когда требовалась грубая механическая работа. Или когда нужно было сэкономить: магическое лечение в частной клинике стоило целое состояние.

Социальная структура медицинского персонала была жесткой и напрямую зависела от силы дара и места работы. На вершине — магистры (золотая окантовка мантии) в частных клиника. Далее — лекари-практики (4-6 категории) в зелёных, белых, красных и синих мантиях. Виктория, обладая слабым даром (сила 3) и нулевой мотивацией, числилась на самой низкой, 2-й категории. Формально она была «заведующей», по факту – в клинике не появлялась, а всю работу делал её заместитель из среднего класса.

Мое решение созрело мгновенно и было железным. Уволиться, причем немедленно. Работать в заведении, которым владеет Александр, быть у него на виду, зависеть от его подачек даже в этой сфере — нет, это полностью противоречило планам. К тому же, посещая клинику, я могла случайно столкнуться с будущими ключевыми фигурами сюжета, вроде той самой Кристины Соколовой, которая, если память не изменяла, должна была вот-вот устроиться туда же стажером-подлекарем по программе поддержки талантов.

В памяти Виктории, да и во всем идиотском романе, дар Кристины Соколовой преподносился как нечто уникальное и возвышенное: «редкий дар чистого видения». Мол, видит она не просто энергетические потоки, а самую суть, душу человека, все болезни и помыслы, что потенциально выводило её на уровень магистра-диагноста.

На следующее утро я оделась с особой тщательностью, надев костюм, который не выглядел ни вызывающе дорогим, ни нарочито скромным. Внутрь сумочки из мягкой кожи я положила паспорт, диплом, все найденные в сейфе банковские кристаллы, медицинскую карту и пачку наличных. Надела браслет-экран, настроив его на минимальную, ненавязчивую защиту от сканирования. Серьгу-коммуникатор оставила дома — она была привязана к домашней сети, и по ней Александр мог легко отследить мои перемещения.

Из-за двери, ведущей в мои апартаменты, доносились приглушенные голоса. Женский голос, резкий и властный, отдавал короткие распоряжения прислуге. И низкий баритон Александра, отвечающий что-то сухое и почтительное.

Свекровь. Ирина Леонидовна Воронова являлась обычно ранним утром, чтобы «позавтракать с семьей». Под семьей подразумевались она, Александр, и Виктория в роли безмолвной, виноватой во всем куклы. Завтрак превращался в изощренный допрос под соусом едких замечаний о внешности, манерах, бездетности и бесполезности невестки. Виктория краснела, лепетала что-то невнятное, а потом, оставшись наедине с мужем, закатывала истерику, что лишь укрепляло его презрение и давало свекрови новые козыри для будущих уколов.

Я спустилась по лестнице. В столовой, за длинным столом, накрытом белоснежной скатертью и сервированном фарфором с гербом Вороновых, сидела Ирина Леонидовна. Она была воплощением ледяной элегантности: строгий костюм из тонкой шерсти пепельного цвета, белоснежная блуза, волосы, убранные в безупречную гладкую прическу, и лицо, на котором годы оставили лишь тонкую сетку морщин у глаз и жесткую складку у рта. Она о чем-то говорила с Александром, который сидел во главе стола, погруженный в чтение газеты. Его ответы были односложными.

Мой вход прервал ее монолог. Холодные, светло-серые глаза медленно обернулись ко мне, оценивающе скользнули с головы до пят.

— Виктория, наконец-то, — произнесла она, не утруждая себя приветствием. — Мы уже начали. Ты, как всегда, не считаешь нужным соблюдать распорядок дня. Александр так много работает, его день расписан по минутам, а ты позволяешь себе валяться в постели.

Прежняя Виктория тут же бы вспыхнула, начала оправдываться или, наоборот, нападать.

Я подошла к столу, спокойно кивнула слуге, который тут же подвинул для меня стул. Села, расправила салфетку.

— Доброе утро, Ирина Леонидовна. Вы, кажется, ранняя пташка.

Я налила себе кофе из серебряного кофейника, который сам поддерживал идеальную температуру напитка. Мой тон был абсолютно нейтральным, деловым.

Свекровь слегка приподняла бровь. Александр оторвал взгляд от газеты, мельком глянув на меня с легким удивлением.

— Я всегда завтракаю с сыном, когда у меня есть возможность, — отрезала она, отломив крохотный кусочек бисквита. — В здоровой семье принято начинать день вместе. Но тебе, пожалуй, этого не понять. Твои родители, кажется, предпочитали отдельные апартаменты и свободу друг от друга. Что, впрочем, объясняет многое.

Старая добрая тема: неполноценная, распущенная семья Захаровых против аристократичной, сплоченной династии Вороновых. Удар ниже пояса, и всегда болезненный для Виктории.

Я сделала глоток кофе. Вкус был превосходным. Затем поставила чашку на блюдце с легким, но четким звоном.

— Удивительная наблюдательность, Ирина Леонидовна, — сказала я с легкой, почти дружеской улыбкой. — Вы абсолютно правы. Мои родители действительно ценили личное пространство и взаимное уважение. Возможно, поэтому их брак просуществовал тридцать пять лет без громких скандалов. Думаю, это достойный пример для подражания. Не находите?

В столовой повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гудением магического чайника на буфете. Александр медленно опустил газету и посмотрел на меня с неподдельным удивлением. Ирина Леонидовна замерла с кусочком бисквита на вилке. Ее лицо застыло, но в глазах вспыхнули острые, холодные искры.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать? — её голос, обычно властный и ровный, стал выше, острее. — Ты забываешь, кто ты и где ты находишься? Ты — никто в этом доме! Ты — несчастная ошибка моего сына, которую он терпит из вежливости!

Я сделала глоток кофе. Горечь была приятной, бодрящей.

— Я ни на секунду не забываю, кто я. Я — Виктория Воронова, и на данный момент, согласно брачному контракту и законам Невограда, я имею полное право находиться в этом доме и… «валяться» в своей постели столько, сколько сочту нужным

— Мама, успокойся, — сказал Александр безразлично.

— Успокоиться?! — Ирина Леонидовна обернулась к нему, и её взгляд был полон такого бешенства, что даже он слегка откинулся в кресле. — Она оскорбляет меня в моём же доме! Она издевается! И ты позволяешь ей! Из-за неё этот дом уже три года — не семья, а бардак! Из-за её истерик, её пустых трат, её бесплодности! Она даже наследника дать тебе не может! Бесполезное, никчёмное создание!

Слово «бесплодность» она вонзила в воздух, как нож. Это была её любимая, самая болезненная тема. В прошлом такие выпады всегда заканчивались для Виктории слезами и унижением.

Я поставила чашку на блюдце с тихим звоном.

— Моя способность или неспособность к деторождению — вопрос, который следовало бы обсудить с вашим сыном и компетентными лекарями, а не использовать как дубину за завтраком. Что же касается семьи… — я сделала паузу, глядя прямо на нее. — Разводить склоки и нагнетать атмосферу — это как-то… мелко, не находите? Для дамы вашего статуса.

— Ты забываешься, девочка. Ты говоришь со мной в таком тоне? Ты, которая ничего из себя не представляет без нашей фамилии?

— Странно. А я всегда думала, что соответствовать фамилии — значит иметь честь и достоинство. Не унижать тех, кто не может ответить. Не пытаться контролировать каждый шаг взрослых людей, пряча собственную неудовлетворенность жизнью за маской семейных традиций.

В столовой стало так тихо, что слышно было, как за окном щебечет какая-то птица. Лицо Елены Аркадьевны побелело, а затем налилось густым, нездоровым румянцем. Она попыталась что-то сказать, но вместо слов из ее горла вырвался лишь хриплый, свистящий звук. Она схватилась за воротник блузки, глаза расширились от паники и непонимания. Пальцы дрожали.

— Мама? — Александр отодвинул стул, его бесстрастная маска наконец треснула, обнажив растерянность.

Ирина Леонидовна закатила глаза и стала медленно оседать на столе, опрокидывая вазочку с джемом.

Я действовала на автомате, вскочила, обошла стол и оказалась рядом с ней еще до того, как Александр успел встать.

Гипертонический криз. Судя по окраске лица и симптомам — внезапный скачок давления на фоне стресса. Высокий риск инсульта или разрыва сосуда. В этом мире первая помощь при таком — вызов лекаря-терапевта или экстренное магическое успокоение. Но никого рядом нет, кроме меня.

Руки сами потянулись к ее вискам. Воспоминания Виктории о базовых манипуляциях наложились на мои глубокие знания физиологии. Я не умела «видеть» потоки маны, как настоящие лекари-диагносты. Моя сила дара была всего 3, достаточная лишь для простейших процедур. Но я точно знала, что нужно сделать: расслабить спазмированные сосуды, снизить частоту сердечных сокращений, убрать паническую атаку.

Я закрыла глаза на секунду, отсекая все лишнее: и собственное напряжение, и удивленный взгляд Александра, застывшего на полпути. Внутри, в глубине этого нового тела, я ощутила слабый, едва заметный резервуар — тот самый «дар» Виктории, дремавший и почти атрофированный от неиспользования. Я использовала самую простую, базовую технику направленного успокоения, которой обучали всех медиков-первокурсников для купирования панических атак или снятия острой головной боли. Не лечение, а первая помощь.

Я представила конкретные физиологические процессы. Сосуды головного мозга, сжатые в тисках спазма. Сердце, бьющееся в бешеном ритме. Я мысленно нарисовала картину: плавное расширение, замедление, глубокий, ровный вдох. И направила туда свой слабый, но очень сконцентрированный импульс, имитирующий действие хорошего гипотензивного и седативного препарата.

Мои пальцы на висках свекрови слегка потеплели. Я почувствовала под ними резкую, хаотичную пульсацию, которая постепенно, с трудом, начала выравниваться и замедляться. Цвет лица Елены Аркадьевны из багрового стал переходить в бледный, но уже не смертельный, а просто испуганный. Она судорожно глотнула воздух, глаза сфокусировались на мне. В них был ужас, стыд и что-то еще, очень похожее на потрясение.

— Глубоко вдохните, — сказала я ровным, спокойным тоном, каким говорила с пациентами в реанимации. — Медленно. Выдохните. Еще раз.

Она, повинуясь, сделала несколько дрожащих вдохов. Дыхание выравнивалось.

— Что… что ты сделала? — хрипло прошептала она.

— Оказала первую медицинскую помощь, — так же ровно ответила я, убирая руки. — Вам следует сегодня избегать стрессов, Ирина Леонидовна. И, на всякий случай, вызвать вашего личного лекаря для контроля давления. Вы же не хотите реальных проблем со здоровьем из-за пустых переживаний.

Я отошла от стола, чувствуя легкую слабость в ногах — отдача от использования незнакомой магии.

Александр смотрел на меня так, будто видел впервые. Его привычная маска высокомерного безразличия исчезла. Он смотрел на мои руки, потом снова в глаза.

— Откуда ты… — начал он, но не закончил.

— Я закончила частный магический медицинский университет, Александр. С отличием, — напомнила я ему, возвращаясь к своему месту. — Вашей матери нужен покой. Я думаю, наш семейный завтрак закончен.

Я допила чай, встала и, не глядя больше ни на кого из них, вышла из столовой.

Я прошла в свою гардеробную, закрыла дверь и облокотилась о прохладную поверхность встроенного шкафа, чувствуя, как только что испытанное мной удовлетворение стремительно уступает место тревоге.

Что я наделала? Не время было качать права и демонстрировать силу воли. Я — посторонний в этом теле, в этом мире, со мной произошел системный сбой, а я веду себя так, будто у меня есть надежный тыл и право на ошибку. Показать характер? Зачем?

Любое отклонение от сценария — как камень, брошенный в воду. Круги неизбежно разойдутся, и я не могу предсказать, куда вынесет этот новый поток. Сейчас мне нужна была не героическая стойкость, а тишина, возможность незаметно подготовить побег. А я вместо этого бросила вызов прямо в логове врага. Идиотка.