Глава 24. Уроки

Мы вышли из кабинета Глеба и направились в манипуляционную. Коридор клиники гудел приглушенными голосами — персонал обсуждал появление нового директора. Я старалась не думать об Александре. Сейчас мне нужно было сосредоточиться на другом.

В манипуляционной нас уже ждали. У стены, прислонившись к шкафу с инструментами, стояла невысокая женщина в синей мантии — цвет анестетов, специалистов по боли. Ей было лет тридцать, русые волосы собраны в тугой пучок, на лице — спокойное, чуть отстраненное выражение человека, привыкшего работать на границе жизни и смерти. Увидев нас, она выпрямилась и сделала шаг навстречу.

— Глеб Игоревич, — кивнула она Глебу, потом перевела взгляд на меня. — А это, видимо, ваша новая стажерка?

— Виктория Захарова, — представил меня Глеб. — Вика, это Анна Сергеевна. Лекарь-анестет. Она будет работать с нами.

Я протянула руку. Анна пожала ее — пожатие было крепким, уверенным.

— Очень приятно, — сказала я.

— Взаимно, — ответила она. Голос у нее оказался низким, чуть хрипловатым. — Наслышана о вашей работе с тем некротическим ранением. Говорят, вы отлично справились.

— Спасибо.

Она смотрела на меня с любопытством, но без назойливости. Профессиональный интерес — ничего личного.

— Анна Сергеевна — один из лучших анестетов в городе, — добавил Глеб. — У нее редкая специализация — работа с магически нестабильными пациентами. Те, у кого аллергия на стандартные заклинания сна или кто сам является источником возмущений поля.

— Звучит сложно, — заметила я.

— Сложно, — согласилась Анна Сергеевна. — Но интересно. Когда магия не работает как надо, приходится искать обходные пути. Комбинировать с традиционными методами.

— Она лучшая. Если она говорит, что пациент ничего не чувствует, значит, он действительно ничего не чувствует. Даже если ему в этот момент отпиливают ногу.

Анна чуть улыбнулась краем губ.

Мы обменялись еще парой фраз — о расписании, о предстоящих операциях, о том, какие случаи здесь считаются сложными. Анна Сергеевна говорила спокойно, по делу, без лишних эмоций. Мне это понравилось. Я всегда ценила в коллегах профессионализм и отсутствие пустой болтовни.

— Ладно, — сказал Глеб, когда знакомство было закончено. — Анна Сергеевна, вы пока можете быть свободны. Нам с Викторией нужно провести небольшое занятие.

Она кивнула, бросила на меня прощальный взгляд и вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Мы остались вдвоем.

Глеб прошел вглубь манипуляционной, к стене, где стоял закрытый стерильной тканью предмет в рост человека. Он сдернул ткань одним движением.

Под ней оказался манекен. Не тот пластиковый муляж, к которому я привыкла в своем мире, — это было нечто иное. Тело выглядело абсолютно реалистичным: кожа, волосы, даже выражение лица — спящего человека с чуть приоткрытым ртом. Единственное, что выдавало ненастоящую природу, — легкое свечение и полная неподвижность грудной клетки.

— Учебный магический манекен, — пояснил Глеб, видя мой взгляд. — Имитирует живую ткань на энергетическом и физическом уровнях. На нем отрабатывают сложные вмешательства, прежде чем допускать стажеров к реальным пациентам. Стоит как крыло от самолета, поэтому бережем.

Он подошел к тележке с инструментами, взял скальпель и сделал длинный разрез на предплечье манекена.

Кожа разошлась, обнажив мышцы. Крови не было — только ровная, гладкая поверхность разреза.

— Смотри, — сказал Глеб. Он положил ладонь на рану, закрыл глаза на секунду. Я почувствовала, как воздух вокруг него слегка завибрировал — концентрация магии. Под его рукой края раны начали медленно сближаться, срастаться, пока через полминуты не осталось ничего, кроме тонкой розовой полоски — свежего рубца.

— Магическое сращивание, — пояснил он. — Базовая техника. Ты накладываешь ладонь, представляешь, как ткани соединяются, и направляешь энергию. Чем сильнее дар и чем точнее визуализация, тем быстрее и качественнее результат.

Он отступил, освобождая место у манекена.

— Попробуй.

Я подошла ближе. Взяла скальпель и сделала новый разрез. Я положила ладонь на рану, закрыла глаза.

— Главное — желание, — сказал Глеб. — Сильное, сконцентрированное желание, чтобы ткани срослись. Представляй, как энергия идет от твоей ладони к ране и заполняет разрыв

Внутри, в глубине этого тела, я ощутила слабый резервуар — тот самый дар Виктории, дремавший и почти атрофированный от неиспользования. Я попыталась собрать его воедино, представить, как энергия течет из ладони в рану, как клетки делятся, соединяются, восстанавливают целостность.

Ничего не произошло.

Я открыла глаза. Края раны оставались такими же, как были. Никакого движения, никакого сращивания.

— Еще раз, — сказал Глеб. — Не просто представляй абстрактное «заживление». Почувствуй, как твоя мана входит в его тело. Это как ток крови, только тоньше.

Я снова закрыла глаза. Собрала волю в кулак, напряглась так, что вспотел лоб. Представила поток — мощный, горячий, направленный. Послала его в рану.

Ничего.

— Черт, — выдохнула я, убирая руку. — Не получается.

Глеб смотрел на меня с любопытством.

— Еще раз. Сильнее.

Я снова закрыла глаза. Снова представила поток энергии. На этот раз я почти физически ощутила, как что-то теплое начинает собираться в ладони, как оно давит изнутри, пытаясь вырваться наружу. Я направила это тепло вниз, в рану, с усилием, почти с болью.

Когда я открыла глаза, разрез стал меньше, но не исчез. Лоб покрылся испариной. Рука дрожала от напряжения.

— Прогресс, — сказал Глеб. — Но ты тратишь слишком много сил.

Я попробовала еще три раза. С каждым разом тепло в ладони становилось сильнее, но и усталость нарастала быстрее. На четвертый раз перед глазами поплыли круги, и мне пришлось схватиться за край стола, чтобы не упасть.

— Хватит, — сказал Глеб. — Отдыхай. Пять минут.

Я отошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу.

— Метод, который я показывал, — сказал он, обращаясь ко мне, — стандартный для академии. Основан на волевом импульсе. Чем сильнее дар, тем больше магии, тем быстрее заживление. У тебя дар слабый, поэтому ты выдыхаешься. Но если тренироваться, можно развить выносливость.

Я слушала его и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Не на него — на метод. На эту дурацкую веру в «голое желание», которая работала только у тех, кому повезло с врожденной силой.

— Можно я попробую по-своему? — спросила я, отворачиваясь от окна.

Глеб поднял бровь.

— По-своему?

— Да. Я поняла, в чем проблема. Я не могу просто «хотеть». Мне нужно представлять конкретные вещи.

Он помедлил, потом кивнул.

— Давай. Хуже не будет.

Я подошла к манекену. Провела скальпелем по его коже, оставляя новую полосу. Затем закрыла глаза и представила конкретные клетки. Эпидермис, дерму, подкожно-жировую клетчатку. Представила, как края раны сближаются, как фибробласты начинают вырабатывать коллаген, как эндотелий прорастает новыми капиллярами. Представила это не как магию, а как биологический процесс, ускоренный в тысячи раз.

Я положила руку на рану и очень осторожно, почти по миллиметру, начала «проталкивать» этот образ в манекен.

Тепло в ладони возникло сразу, но оно было другим — не горячим, не давящим, а ровным, как от хорошей грелки. Оно текло ровно, спокойно, без рывков. Я чувствовала, как оно заполняет каждую клетку, как заставляет их работать быстрее, точнее, эффективнее.

Когда я открыла глаза, разреза не было. Вообще. Кожа манекена была идеально гладкой, без малейшего следа повреждения. Я убрала руку и посмотрела на Глеба.

Он стоял неподвижно, глядя на то место, где только что была рана. Потом подошел, провел пальцем по резине, проверяя. Потом достал из кармана халата увеличительное стекло с магической подсветкой и осмотрел поверхность.

— Чисто, — сказал он наконец. — Идеально.

Он выпрямился и посмотрел на меня. В его глазах было неподдельное изумление.

— Как ты это сделала?

— Я представила процесс, — объяснила я. — Конкретно, детально. Клетки кожи, их деление, синтез коллагена. Я представила, как рана заживает, шаг за шагом.

Глеб молчал несколько секунд. Потом покачал головой.

— Так не делают. В академии учат по-другому. Волевой импульс — основа всего. Визуализация используется, но только как вспомогательный инструмент, для фокусировки. А ты… ты создала внутри себя полную модель процесса и транслировала ее в рану.

— Это плохо? — спросила я.

— Так никто не делает, Вика. Понимаешь? Нас заставляют представлять общую картину, целостный процесс. Потому что если углубляться в детали настолько, насколько это делаешь ты, обучение займет десятилетие. Никто не изучает анатомию на уровне клеток, если только не специализируется на гистологии.

— Значит, я буду первой, — сказала я.

Он усмехнулся, но в усмешке не было насмешки.

— Ты понимаешь, какой это риск? Если ты ошиблась в своем представлении, если упустила хоть одну деталь — неправильно соединила сосуды, оставила пустоту в дерме — это может привести к осложнениям у пациента. Некрозу, рубцеванию, хронической боли.

— Я не ошибусь, — сказала я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом чуть усмехнулся.

— Уверена в себе.

— Я знаю, что говорю. Я знаю анатомию.

Глеб смотрел на меня, и я видела, как в его глазах мелькают вопросы.

— Сколько лет ты училась? — спросил он наконец.

— В моем мире? — я задумалась, прикидывая. — Шесть лет института, потом ординатура — два года, потом работа в больнице — еще восемь. Шестнадцать лет, если считать с первого курса.

Он присвистнул тихо, сквозь зубы.

— Шестнадцать лет. А потом ты попала сюда.

— Потом я попала сюда.

Глеб отошел к окну, встал, засунув руки в карманы. Смотрел куда-то вдаль, на серые крыши Невограда.

— Знаешь, — сказал он не оборачиваясь, — Я учился немного по-другому. Сначала обычная медицина, потом полевая хирургия, потом магическое целительство, когда понял, что дар у меня есть. И все равно каждый день сталкиваюсь с тем, чего не знаю.

Он повернулся ко мне.

— Твой метод... он нестандартный. Опасный, если честно. Но если ты действительно уверена в своих знаниях, если ты готова нести за них ответственность — кто я такой, чтобы тебя останавливать?

— Значит, будешь учить меня дальше?

— Буду, — кивнул он. — Мне интересно, что еще у тебя получится.

Он посмотрел на часы.

— Смена скоро начнется. Идем, познакомлю тебя с настоящей работой.

Мы вышли из манипуляционной и направились в приемный покой. Глеб шел быстрым шагом, я едва поспевала за ним. В коридорах уже кипела жизнь — медсестры спешили с подносами, санитары катили каталку с пациентом, кто-то кричал в конце коридора.

В приемном покое нас ждал отец. Он стоял у стойки регистратуры, разговаривая с пожилой женщиной в белом халате. Увидев нас, он прервал разговор и подошел.

— Как прошло занятие? — спросил он, глядя на меня.

— Отлично, — ответила я. — Глеб Игоревич — хороший учитель.

Отец перевел взгляд на Глеба. Тот чуть заметно кивнул.

— У вашей дочери нестандартный подход, Николай Сергеевич. Думаю, мы сработаемся.

— Хорошо, — отец явно был доволен. — Тогда не буду вам мешать. Вика, после смены зайди ко мне, хорошо?

— Зайду.

Отец ушел, а мы с Глебом направились дальше — в отделение, где нас уже ждали пациенты.

Смена выдалась тяжелой. Одно за другим поступали экстренные обращения: мужчина с пробитой арматурой грудной клеткой, женщина с ожогами третьей степени после взрыва бытового артефакта, ребенок с приступом астмы. Глеб работал быстро, четко, без лишних движений. Я ассистировала, подавала инструменты, держала раны открытыми, пока он накладывал заклинания.

В перерывах между операциями он комментировал свои действия, объяснял, почему выбрал ту или иную технику, показывал, как диагностировать скрытые повреждения, которые не видны невооруженным глазом. Я впитывала информацию как губка.

К вечеру я валилась с ног. Мы сидели в ординаторской, пили отвратительный больничный кофе из автомата. Глеб откинулся на спинку стула, закрыл глаза.

— Ты хорошо держишься, — сказал он, не открывая глаз. — Для первого дня.

— Спасибо.

— Не за что. Завтра продолжим.

Я вышла из клиники уже затемно. Город горел огнями, пахло бензином и весенней сыростью. Я села в машину, включила двигатель и просто сидела несколько минут, глядя на освещенные окна больницы.

День был длинным. Слишком длинным. Александр, Кристина, Глеб, манекен, операции — все смешалось в голове в один большой клубок.

Я завела машину и поехала домой.

Следующим вечером, когда смена закончилась, я поехала к родителям. Мать ждала меня в гостиной — сидела в кресле с прямой спиной, сжимая в руках платок. Увидев меня, она поджала губы.

— Явилась, — сказала она вместо приветствия. — Наконец-то.

— Здравствуй, мама.

Я села на диван напротив нее. В комнате пахло ее духами и увядшими цветами в вазе.

— Что ты натворила? — спросила она без предисловий. — Весь город говорит о твоем разводе. Только и обсуждают, как ты опозорила семью Вороновых. И нас заодно.

— Я не опозорила, — ответила я спокойно. — Александр опозорил себя сам. Измена с подчиненной на корпоративном мероприятии — это его выбор. Я просто воспользовалась ситуацией.

— Воспользовалась ситуацией? — она всплеснула руками. — Ты разбила семью! Ты выставила мужа на посмешище! Ты...

— Я спасла себя, — перебила я. — От брака, в котором меня три года унижали. От человека, который смотрел на меня как на пустое место. От свекрови, которая травила меня каждый раз, когда мы виделись.

Мать замолчала. Ее лицо дернулось.

— Но договоры... — начала она тише. — С Воронов-Медикал. Они же теперь...

— Останутся в силе, — закончила я. — Это условие развода. Александр подписал бумаги. Никаких санкций против Захаро-Медикал не будет.

Она смотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то — облегчение, смешанное с недоверием.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Мой адвокат все проверил. Договоры остаются. Никаких расторжений, никаких санкций. Семья Вороновых будет выполнять свои обязательства.

Она медленно выдохнула. Платок в ее руках перестал дрожать.

— Хотя бы это, — пробормотала она. — Хотя бы это ты сохранила.

Я смотрела на нее и понимала: для нее это главное. Не мое счастье, не моя свобода, не моя новая жизнь. А договоры. Бизнес. Репутация семьи в деловых кругах.

— Я позвоню тебе на днях, — сказала я, поднимаясь. — Если будут новости.

— Вика, — окликнула она, когда я уже была в дверях. — Ты... ты как вообще?

Я обернулась. Она смотрела на меня с тем же выражением, что и всегда — смесь тревоги, непонимания и привычного раздражения.

— Нормально, — ответила я. — Я в порядке.

И вышла, не дожидаясь ответа.