Глава 19

Выйдя из квартиры Олеси, я быстро сбежал по ступенькам, перескакивая через одну, и практически вылетел на улицу.

Было не по себе.

Странное муторное чувство, давящее где-то за грудиной, у которого не было определения и названия. Мое общение с женским полом всегда складывалось легко и просто, я знал, чего хотел от конкретной девушки, так же как и знал о том, чего от меня хотели те или иные девушки. Сейчас же я не то чтобы не понимал Олесю — я не понимал самого себя.

Одно дело — решить для себя, что из нас могла бы получиться крепкая семья. И совершенно другое — пялиться, как малолетний пацан, на ее полную грудь. Когда на ее футболке появились мокрые пятна молока, я почувствовал себя малолеткой со спермотоксикозом. Правда, когда Олеся позже переоделась в мою одежду, сняв с себя даже лифчик, вот тогда мне действительно стало не по себе. У нее в квартире я переменно только и думал о том, как вправить ей мозги, и о том, как не залипать на ее грудь. Это было тяжело. Очень.

Нехотя дошел до машины, словно специально замедляя шаг, а когда сел за руль, еще какое-то время бездумно смотрел в окно на двор, по которому бегали дети постарше, гоняя футбольный мяч.

Мне не хотелось уезжать, и объяснений этому не было, лишь странная тревога. Хотя врач, которому я позвонил, когда пошел за сменной одеждой для Олеси, меня убедила, что бросить грудное вскармливание действительно лишь рекомендация, для которой у Леси нет показаний, но все же… Все же желание врача лишний раз перестраховаться было понятно.

Я растер лицо, сложил руки на руль и уткнулся в них лбом, мысли путались и метались с одного на другое, и это мне жутко не нравилось. Не было последовательности в действиях, я психовал из-за того, что был не в состоянии повлиять на женщину, носившую под сердцем моего ребенка. Да, я давил на нее, предлагая совместное будущее, но не мог позволить себе перейти грань. Грань, которую я и видел-то с трудом. Я словно по минному полю ходил с закрытыми глазами и вытянутыми руками, не знал, где, как и с какой силой рванет. Но в том, что рванет, я был просто уверен.

Деловое чутье, хватка, которые меня почти никогда не подводили, и сейчас я знал, что будет нелегко.

Домой не захотел, решил поехать в офис и разобрать сегодняшние дела, которые отложил еще с самого утра. Так и просидел за бумагами до ночи и в итоге заночевал у себя в кабинете, вырубившись на диване и даже не добравшись до смежного помещения, где для таких случаев была удобная кровать и душ. Разбудила меня вибрация телефона, зажатого в ладони. Видимо, я так и проспал с ним всю ночь.

С трудом, кряхтя и матерясь себе под нос, я сел и спустил ноги на пол. Даже не разулся. Отстраненно глянул на свою обувь и покрутил шеей. Что-то хрустнуло и, по всей видимости, встало на место.

— Отлично, — усмехнулся я собственной глупости.

Уснуть в таком положении можно в двадцать — когда учишься и работаешь, тогда засыпаешь в любом положении и месте. Но в тридцать с лишним уснуть полусогнутым на офисном диванчике — это надо постараться. Приложил большой палец к телефону, и экран загорелся, считывая мой отпечаток.

«Я согласна на твоё предложение», — вспыхнуло сообщение от Олеси.

Хорошо, что я сидел.

Глянул на время: шесть утра. Я, конечно, обозначил ей срок, но не ожидал, что она воспримет это настолько буквально. Ещё бы в двенадцать ноль одну прислала свой ответ, возможно, я и не уснул бы тогда на диване.

«Я знал, что рано или поздно ты согласишься, но сейчас это стало неожиданностью», — написал ей то, о чем я действительно думал, надеясь на такой же искренний ответ. Ответ на не озвученный мною вопрос: «Почему ты согласилась?»

«Он начал шевелиться».

Короткий ответ, а у меня дыхание сбилось, словно я только что не проснулся, а пришел с пробежки.

«Я подумала, что это знак», — прилетело второе сообщение, а я резко поднялся и начал оглядывать кабинет в поисках воды. Нужно выпить, умыться и… Ехать к ней.

Хрен знает зачем, но нужно.

Уже собирался написать, что заеду не вечером, как обещал, а сейчас, когда пришло очередное сообщение, окончательно сделавшее из меня сентиментального придурка.

«Тебе нравится имя Саша? Я ночью вставала кормить Марину, потом долго не могла уснуть и начала перебирать в голове возможные имена. И именно когда я подумала о Саше, он шевельнулся. Так что, как тебе?)»

«Я за», — коротко ответил, не желая терять время и все ещё пытаясь проглотить ком, вставший в горле. Рациональная часть меня понимала, что девочка, скорее всего, так играла. Она же прекрасно знала мое отчество, но вот то самое непонятное чувство за грудиной, природу которого я ещё никак не мог разобрать, заставляло сердце биться чаще. Потому что да, мне нравилось имя Саша. Я хотел бы назвать сына в честь своего отца. Действительно хотел.

На ходу снял футболку, расстегнул брюки и пошёл в душ. Нужно было освежиться, переодеться и ехать к ней — слегка подкорректировав свой план, напрочь позабыл о мучившей жажде, главным было поторопиться, и я сам не понимал зачем.

Заглушив машину на стоянке у уже знакомого подъезда, я позвонил Олесе, но она не взяла трубку. Подождал пару минут, отбивая дробь пальцами по рулю, и набрал снова. И опять ответа не последовало. Цыкнул и решил, что раз она уже не спит, то можно и без предупреждения заявиться к ней домой.

Ответить бы еще самому себе на вопрос: зачем? Но я не стал заморачиваться, а просто быстро вышел из машины и направился к нужному подъезду. В голове всплыло чувство дежавю, только на самом деле это память подкинула воспоминание. Было уже такое…

Она не брала трубку, я так же быстро взбегал по ступенькам, а потом Леся открыла дверь с оголенной грудью и ребенком у нее. Наверное, тогда-то мои мысли и начали путаться.

Вот и сейчас я быстро преодолел все ступени до второго этажа и на всякий случай сначала все же постучал в дверь. Через какое-то время постучал опять, чувствуя, что начал раздражаться. Вдавил палец в кнопку звонка, но дверь так никто и не открыл.

Никаких звуков движения за дверью слышно не было. Позвонил Олесе на телефон еще раз и уже отвернулся, намереваясь спуститься вниз и подождать девушку в машине — наверное, она пошла в больницу или еще куда, — когда услышал детский плач. Скорее всего, дверной звонок все же разбудил Марину, только плакать она начала не сразу. И вот когда через пару минут крика ребенка так никто и не успокоил, тогда я начал нервничать. Опять вдавил палец в звонок, подспудно набирая номер своего безопасника.

— Да, Глеб Але…

— Леш, — перебил мужчину, — мне срочно нужны люди, которые могут взломать или снести к чертовой матери входную дверь.

— Эм…

— Адрес Сорокиной знаешь. Люди нужны мне были еще десять минут назад. Понял?

Не дожидаясь ответа, я сбросил вызов и начал прислушиваться. Марина, судя по звукам, начала плакать уже истерически, захлебываясь слезами. Присмотрелся к двери — выбить ее самостоятельно было нереально, от досады начал пинать по ней, совершенно ничего не понимая. Ну не такая же Олеся безответственная, чтобы оставить ребенка одного в квартире и куда-то уйти, а если нет, то…

Че-е-ерт.

Начал стучать в дверь еще сильнее. Разблокировал телефон и уставился на экран — я даже не знал, кого вызывать в таком случае. Никогда не сталкивался с подобным. Ну не обычную же скорую? Она пока доедет, еще и угробит потом Лесю вместе с ребенком. Да и не проходил вызов по «03». Набрал перинатолога, чувствуя, что зря теряю время. Надо было звонить маме. Как маленький, ей-богу, что в детстве — разбил коленку, сразу бежал к маме, так и тут.

Я забыл, когда в последний раз ощущал себя настолько беспомощным, но несмотря на это врач Олеси уверила, что сама сейчас вызовет для нас специализированную бригаду врачей, естественно не бесплатно, и номер мне на будущее вышлет, и вообще, с сотового никто не набирает «03», а только «103».

Так и умрешь, не узнав, на какой номер звонить.

— Мужчина, вы чего тут шумите и кричите? В такую рань. Никакой совести. Вот вызову полицию, и мало вам не покажется, — начала причитать не пойми откуда взявшаяся старушка.

— Вы из этого подъезда? — рявкнул я на нее.

— Я, вообще-то, с этой лестничной клетки, — хмыкнула она и, указав пальцем на дверь напротив Олесиной, сложила руки на груди.

— Так, — провел ладонью по лбу, — ключи… может, у кого-то есть ключи? Вы знаете?

— Зачем это вам ключи? Вы что, грабитель?

— А вы что, глухая? Ребенок плачет.

— Ну, это естественно для ребенка.

— Олеся бы давно успокоила Марину и ответила бы на звонок. Там что-то случилось.

Бабулька чуть приоткрыла рот — видимо, ее агрессивность ко мне пропала, стоило только услышать имена девочек. Большие выцветшие голубые глаза округлились еще сильнее, отражая мыслительный процесс. Она стремительно шагнула в мою сторону и, оттеснив с нечеловеческой, точнее, с небабуличьей силой, подошла к соседней двери, третьей на площадке, и принялась лупить по ней кулаком, да посильнее, чем я пару минут назад в Олесину.

— Несносная девчонка, неужели опять алкашню обслуживает? — затараторила она. — Да нет же, Настя с Кристюшей-то должны быть дома в такое время. — Я окончательно перестал понимать старушку, когда дверь распахнулась и на пороге появилась заспанная загорелая брюнетка в короткой кружевной пижаме.

— Теть Валь, вы в своем уме? — зевнув, протянула она и тут же широко распахнула глаза, услышав детский плач. Девушка ахнула и скрылась в квартире, секунд через двадцать она выбежала на лестничную площадку босиком, все в той же пижаме и с увесистым набором ключей.

Да неужели.

Девушка открыла дверь и ломанулась в квартиру, за ней последовала бабка, оттеснив меня плечом. И эти секунды, задержавшие меня, показались мне бесконечными.

Я пересек коридор и быстро оглядел комнату, там Карина уже успокаивала плачущего ребенка. В кухне никого не было, лишь разбросанные на столе пакетики бисера и полная кружка кофе с молоком. Все это я отметил на периферии сознания, сам же уже двигался на шум текущей воды.

Ну нет же. Неужели упала в ванной?

Только до ванной я так и не дошел, увидел Олесю, лежащую на пороге туалета. Рванул к ней и, чуть приподняв, еще до того, как успел осмотреть девушку, заметил кровь на керамике унитаза.

Я поднял Олесю на руки, отстраненно понимая, что, наверное, нужно было подождать скорую. Но не лежать же ей на холодной плитке и дальше. Руки онемели, сердце, напротив, замедлило свой ход, словно затаившись и выжидая чего-то.

Слева от меня раздался испуганный вопль, но я не обратил внимания на старушку и понес Олесю в комнату. Марина к тому моменту почти успокоилась, она больше не рыдала, но продолжала всхлипывать, делая шумные глотки воздуха.

— Господи, что с ней? — ахнула брюнетка и тут же подошла к нам, я аккуратно опустил Олесю на кровать.

— Там кровь на унитазе, — прохрипел я.

— Возьмите. — Брюнетка всунула бабульке в руки ребенка. — Телефон, — она посмотрела на меня и приблизилась к Олесе, — нужно звонить в скорую. Да чего вы стоите! — взвизгнула она и, присев рядом, зачем-то подняла подол серой футболки, в которой была Олеся. Моей футболки. Леся ее так и не сняла.

— Фух, тут нет крови. Леся, Лесечка. — Она слегка прихлопнула ее по щеке, а я провел по волосам и почувствовал ладонью что-то мокрое, выпутал руку из кучерявых волос и увидел на пальцах кровь.

Брюнетка всхлипнула и тут же вцепилась в мою руку.

— Телефон, скорая.

— Я уже вызвал, — коротко ответил, и, словно в подтверждение моим словам, в этот самый момент в коридоре появились медики.

Специалист отправил второго за носилками и быстро осмотрел Олесю.

— Возможно, сотрясение, более точно уже будут выяснять в стационаре.

Врачи все делали на удивление быстро, переложили Лесю на носилки и понесли на улицу. Меня, естественно, не пустили ехать с ними, лишь сказали, куда отвезут Олесю.

— В восемнадцать недель это спорно, можно было отвезти ее и в гинекологию, но так как у вас есть договоренность и ее точно примет Елизавета Максимовна в отделении патологии, то везем туда, — на ходу проговорил врач, запрыгивая в скорую.

Я двинулся к своей машине, когда вспомнил про Марину. Да твою ж… Сразу стало не по себе, лучше бы я вчера молчал.

Вернулся квартиру, там были лишь бабулька с ребенком. Ее имя совершенно вылетело у меня из головы, хотя брюнетка к ней как-то обращалась.

— А где? — махнул головой в сторону выхода.

— Я тут, я готова, — закричала девушка, оббегая меня по кругу и забирая у бабули Маришу.

— К чему?

— Ехать в больницу. Я надеюсь, что у вас хватило ума узнать, куда ее повезут, — затараторила она, прижимая к груди Маришу. Ребёнок явно был с ней знаком. Вон как к ней тянулся, но все равно для меня это смотрелось противоестественно. Я уже привык видеть Марину на руках у Олеси.

Черт, да о чем я вообще думал?

— Так, стоп, — выставил ладонь вперед, заставляя ее замолчать, — ты вообще кто? — невежливо, но и мне сейчас не до условностей.

— Карина, — сказала она с таким гонором в голосе, словно назвалась Мадонной и я просто не имел права ее не знать.

— И? Давай, девочка, не задерживай меня.

— Да вы!.. Вы, олигарх недоделанный! Это вы довели ее! — закричала брюнетка, раздражая меня окончательно.

— Кариночка, да что происходит? Кто это вообще такой?

— Муж, — холодно ответил и, встретившись с удивленными карими глазами, добавил: — Будущий муж, поэтому…

— Крестная, я крестная мама морковочки и лучшая подруга Леси, поэтому давайте просто поедем, — спокойно ответила девушка, словно из нее выкачали весь воздух. Ее запал пропал, так же как и воинственный настрой.

Я кивнул, обдумывая, как лучше поступить. Не хотелось оставлять племянницу с незнакомым чужим человеком, но все же ключи от квартиры тоже что-то да значили.

— Отлично, тогда ты останешься с Мариной, и не дай бог с ребенком что-то случится. Поняла?

— Да чего вы вообще мне угрожаете? — Карина отступила на шаг, а бабулечка ахнула и схватилась за грудь, что-то причитая.

— Я не угрожаю, а предупреждаю. Ехать никуда не надо. Не потащим же мы Марину в больницу.

Девушка нехотя качнула головой.

— Продиктуй мне свой номер. — Вбил цифры девушки и повернулся к бабулечке. — И вы тоже, на всякий случай.

— Валентина Викторовна, — представилась бабушка после того, как продиктовала и свой номер, а я подписал его просто Баба Валя и, бросив на мгновение взгляд на ребёнка, развернулся и побежал на выход. И так задержался, но оставлять ребенка с незнакомыми было тревожно.

На выходе из подъезда врезался в Салимова, за ним шли еще два спеца.

— Все, отбой, — отмахнул я своему безопаснику. — Хотя… Слушай, Алексей, а ты как вообще с детьми?

— Сын и дочь и трое внуков, — натянуто улыбнувшись, ответил он.

— Прекрасно, тогда отпускай своих парней — и без вас обошлись, — а сам иди в квартиру и пригляди за ребенком и девушкой Кариной. Заодно и узнай про нее, что сможешь. Все, я уехал.

— Глеб Александрович, — окликнул он меня, — я ничего не…

— Считай, что девочка моя дочь, — произнес отрывисто и уже намного тише добавил: — Такая с тебя и ответственность.

До больницы я добрался достаточно быстро, но меня не пустили никуда дальше приемного покоя. Информации не было. Елизавета Максимовна не брала трубку, я был готов уже кого-нибудь разорвать, когда врач все же позвонила мне, а узнав, что я здесь, спустилась в приемное отделение.

— Пойдемте со мной, — спокойно произнесла она и, неодобрительно глянув на мою обувь, достала из кармана халата голубые бахилы. — Вот, наденьте хотя бы их. Халат я вам в кабинете дам, не стоит задерживаться и покупать, хотя вы, пока ожидали, могли и сами купить халат да бахилы, — поучительно произнесла она и стукнула в дверь с окошком, куда, по всей видимости, обычно носили передачки.

Меня без вопросов вместе с ней пропустили. Женщина не начинала разговор, видимо хотела провести его в кабинете, и меня это не на шутку испугало.

— Что с Лесей? — все же сорвался, сам себе поразившись, что спросил в первую очередь о ней, тут же запоздало добавил: — И ребенком?

— С ребенком все хорошо, на нем это никак не отразилось. Олеся Игоревна тоже уже пришла в сознание, не переживайте, — тут же поспешила она меня успокоить, — У нее сильное сотрясение, и удивительно, что это никак не отразилось на беременности, по крайней мере пока. — Женщина вздохнула и подошла к лифту. — Пойдемте. — Она махнула мне ладонью после того, как створки разъехались, — У нее было очень низкое давление, даже сейчас мы его с трудом привели в норму. Скорее всего, из-за этого и произошло падение. Так вот, — шумно вздохнула, — Олеся Игоревна пришла в себя, но есть одно но…

Женщина сглотнула и на мгновение отвела взгляд.

— Что вы тянете? — не сдержался я и поторопил врача, потому что додумывать самому — себе дороже.

— У нее третья степень сотрясения, самая тяжелая. Конечно, — Елизавета Максимовна громче произнесла последнее слово, не давая мне ее перебить, — могло бы быть и хуже, но и сейчас мы имеем плохую картину. При сотрясении изменения носят обратимый характер, однако в особо тяжелых случаях и при отсутствии надлежащего лечения они ведут к негативным последствиям и вызывают тяжелые патологии.

— Так лечите ее, в чем проблема? — я старался как мог перевести ее речь в своей голове на обычный русский.

Лифт огласил нас звуковым сигналом об остановке, створки разъехались, и женщина, выйдя в коридор, с кем-то поздоровалась и опять вернула свое внимание ко мне.

— В этом и проблема. Она беременна, поэтому ей практически никакие медикаменты, направленные на этот профиль лечения, принимать нельзя.

— Сейчас она как? — До меня, словно через толстую стену, начал доходить смысл, я пытался припомнить, какие бывают последствия у черепно-мозговых. Зрение, слух, память… — Только не говорите, что она потеряла память, — начал я с самого абсурдного.

— Нет-нет, — женщина мотнула головой и, подойдя к одной из дверей, толкнула ее, — проходите, вот вам халат. — Она открыла шкаф и выудила из него тонкий синий халат, я бы такой назвал одноразовым. — Частично, конечно, у нее случился провал, — спокойно произнесла она и села за стол.

— Что значит частично?

— Это обычное явление, — отмахнулась она от меня, — она не помнит, как ударилась и как вообще оказалась в туалете. Это не то, на чем стоит сейчас заострять внимание, потому что по длительной потере сознания и так понятно, что сотрясение тяжелое. В данный момент ее состояние мы не можем охарактеризовать как угрозу жизни матери, а потому даже с МРТ стоит подождать хотя бы пару недель. Восемнадцать — слишком рано, хотя бы двадцать. Еще ей нужен хороший невропатолог. Действительно хороший, — серьезно произнесла она. — Если вы не хотите, чтобы отсутствие должного лечения привело к посттравматической энцефалопатии или чему похуже, то нужно как-то это решать. Здесь же роддом, и таким лечением мы заниматься не будем, но и выписывать ее тоже не планируем. Сами понимаете, ее нынешнее состояние очень опасно, ей нельзя оставаться без присмотра. Пока, конечно, прошло слишком мало времени, но у нее уже все прилагающиеся симптомы: и тошнота, и потеря ориентации, и чувствительность к яркому свету. А у Олеси Игоревны же маленький ребенок. Она не в состоянии сейчас за ним присматривать, хотя первый же ее вопрос, как она очнулась, был о дочери.

— Так, — я выставил вперед ладонь и наконец-то сел на стул напротив женщины, пытаясь собрать воедино все, что она мне только что наговорила, — давайте по пунктам. То, что Олеся останется в больнице, думаю, и так очевидно. Дальше — невропатолог… У вас есть на примете такой или мне самому заняться его поиском? Хотя я в любом случае займусь этим вопросом. — Женщина кивнула, словно одобряя мои слова. — Что еще?

— Успокойте ее. Ей ни в коем случае сейчас нельзя испытывать лишнюю нагрузку, а именно это она и делает, постоянно волнуясь из-за дочери.

— С этим понятно. Что с ребенком, там точно без последствий?

— Узи мы сделали, — кивнула она, — все хорошо, но сами понимаете, ей нужно подобрать правильные медикаменты, которые не навредят плоду, а таких почти нет. Иначе она замучается с постоянными головными болями, бессонницей, и да, возможны даже проблемы с памятью в будущем.

— Хорошо, я все понял. Проводите меня к ней?

— Халат наденьте, — улыбнулась она краешком губ. — Она в моем отделении, четыреста тридцать пятая палата по той же стороне, что и мой кабинет.

Быстро поднялся, накинул на себя халат и, не попрощавшись с врачом, направился в указанном направлении.

У Олеси была сервисная одноместная палата, это не могло не радовать. Девушка лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку, ее голова была перебинтована, повязка скрывала волосы. Я подумал, что она спала, но стоило мне прикрыть дверь чуть громче, чем я рассчитывал, как Леся приподняла голову, тут же поморщилась и легла щекой на подушку, слабо улыбнулась и выжидающе посмотрела на меня.

— Мариша сейчас с Кариной, — выпалил я без раздумий и не прогадал: из ее глаз сразу же ушло напряжение.

— Спасибо, — произнесла она одними губами и тут же прикрыла глаза.

— Ты как? — спросил и только потом понял, насколько сглупил с вопросом.

— Он шевелится, — шепнула девушка, не открывая глаза, а я заметил, как в районе ее живота двинулось покрывало — должно быть, под ним была ее ладонь.

— Я знаю, — сглотнув, ответил ей, не отрывая взгляда от еще практически плоского живота, — ты мне утром написала.

— Не помню, — хмыкнула она и тут же сморщилась. — Молоко прибывает, больно, — шепнула она. — Ты все же был прав: бросила бы кормить раньше — сейчас было бы хоть одной проблемой меньше.

Я невесомо положил руку на ее лицо и провел пальцами по щеке, Леся слегка двинула головой и словно сама подалась навстречу ласке, хотя мне могло и показаться, ведь она лежала на подушке и у нее просто не было возможности для маневра.

— Забудь о моих словах, — тихо произнес, — и не переживай за Марину. У нее есть я, Карина, моя мама, в конце концов. Все будет хорошо. Главное, слушайся врача и не торопись домой, ладно?

— Ты не понимаешь, чего просишь. — Она открыла глаза, посмотрев на меня, ее взгляд был совершенно больным.

— Я понимаю, что тяжело. Ты, должно быть, уже скучаешь по Марине. И с этим ничего не поделаешь, но скучать и понимать, что твой ребенок в безопасности, — совершенно разные вещи.

В этот момент в палату вошли две медсестры с системой для капельницы и какими-то пухлыми пакетами. Мне не хотелось оставлять Лесю одну, но нужно было найти врача, позаботиться о Марине и решить вопрос с грудью Олеси. Чертово молоко. Все же аукнулось ей это кормление.

— Я пойду, — шепнул, склонившись к ее лицу, и, убрав ладонь, поцеловал девушку в щеку. Она невесомо двинула губами, пытаясь сложить их в улыбку, а затем беззвучно произнесла слова благодарности.