Глава 23

— Родная моя, как же я скучала по тебе, — тихо прошептала в любимую макушку и, коснувшись губами щечки дочери, которая уже давно не была пухлой, все же положила Маришу в ее новенькую кроватку. Точно такую же, как и у меня дома, белую, овальную, с хорошим матрасиком, но было заметно, что кроватка абсолютно новая. Я же брала с рук, не смогла позволить себе тогда почти сорок тысяч за кровать, но хотела именно такую.

Каприз, не иначе. Можно было бы купить новую, но другого производителя и не такую удобную. Почему-то только сейчас я это отчетливо понимала. Так же как и то, что грудью действительно нужно было перестать кормить Маришу раньше. Как выяснилось, дочери понадобилось всего пару дней, чтобы привыкнуть к бутылочке и начать пить смесь.

Шумно вздохнула, расправила несуществующие складки на домашних штанах и дернула ручку, открывая дверь. Глеб нашелся в гостиной. Мужчина сидел на большом белом кожаном диване, откинув голову на спинку и прикрыв глаза.

— Ты хотел поговорить… — тихо выдавила из себя и все же села рядом с Вавиловым. Хотя подрагивало все. И пальцы, и колени, и даже внутренности. Я волновалась настолько, что дрожала душа. Именно так, внутри все ходуном ходило. Весь день я прокручивала в голове его слова… что-то важное, на что я должна согласиться… Что? У меня не было никаких мыслей по этому поводу, а гадать я просто устала, ощущая, что опять довела себя и свое эмоциональное состояние до предела.

Мужчина открыл глаза, не отрывая головы от дивана, и слабо улыбнулся.

— Ты опять что-то себе надумала?

Какой проницательный.

Сжала ладони на коленях, мечтая скрыть то, как они дрожат, но Глебу и не нужно было видеть это, он все понимал… Чувствовал. Как самый настоящий хищник.

— Нет, — коротко проговорила и, закусив губу, отвела взгляд.

— Пока ты лежала в больнице, я не спрашивал, но уже некуда тянуть, — тихо начал мужчина, его тон был размеренным, словно он пытался меня успокоить своим низким и хриплым голосом. У него получалось, с недавних пор я чувствовала себя с ним защищенной. Именно так. Если в день знакомства я бы одарила Глеба эпитетом «яркий», затем «пугающий», то теперь «надежный». — Ты помнишь, что согласилась на мое предложение?

Вернула взгляд к мужчине. Он смотрел выжидающе и наконец поднял голову, выпрямляясь. Я нахмурилась, пытаясь припомнить, о чем он мог говорить, и тут же покачала головой, не выудив из памяти ни одного подходящего воспоминания.

Предложение? Какое? Не руки же и сердца.

Не смогла сдержать нервного смешка, и тогда уже нахмурился Глеб.

— Леся?

— Прости, я не понимаю.

— Ты мне посреди ночи написала, что малыш начал пинаться и ты согласна.

— На что, Глеб? — сказала громче, чем планировала, и тут же ахнула, прикрыв рот ладонью. Как же я могла забыть нашу поездку в дом. Господи-боже. Он же говорил о…

— Ты предлагал брак и усыновление Мариши. — На последних словах Вавилов скривился и тут же подавил свои эмоции, но я успела заметить это странное выражение лица. Он не хотел усыновлять Маришу? Зачем же тогда предлагал? Я тряхнула головой и вернулась к разговору, слишком важным он был. — Прости, я не понимаю, как такое могло вылететь из головы.

И тут до меня дошло…

— Я согласилась? — произнесла одними губами, не слыша собственного голоса, он то ли сел, то ли пропал вовсе.

— Ты против? — Глеб сложил ладони в замок и словно весь подобрался, даже губы мужчины начали казаться более тонкими, чем есть на самом деле.

— Я… Я не знаю, что сказать.

— Олесь… — Он смотрел своими темными глазами и словно сомневался в чем-то, а потом коротко бросил на выдохе: — Так надо. У нас будет ребенок, многие уже и так думают, что Марина моя. Я не стал никого разуверять, но я публичный человек. Конечно, я стараюсь не светить своей личной жизнью, но ты сама понимаешь, что это нереально, а все эти возможные слухи нам не …

— Я согласна, — твердо сказала, перебив его. Глеб оправдывался, вся его речь походила на извинение, и я никак не могла понять почему. — Глупо было бы с моей стороны отказаться, потому что ты опять делаешь лишь так, как будет лучше для меня и Марины.

Еще в больнице я решила стать более откровенной. Я многое обдумала и многое поняла. Вдали от дочери, от единственного моего дорогого и близкого человечка. Такого беспомощного маленького человечка, чья жизнь полностью зависела от меня.

А если меня не станет?

Что тогда? Марина отправится в детдом?

Ведь своему отцу, который и видел-то ее всего два раза, она не нужна. А я же могла удариться куда сильнее… Меня могли бы не найти так скоро. И что бы тогда было? Эти мысли не оставляли меня в покое на протяжении последних двух недель, я мечтала не думать… Но не могла. И каждый день с замиранием сердца отчаянно ждала вечера. Ждала Маришу и Глеба…

Вавилов же, услышав мои последние слова, усмехнулся. Как-то неприятно, и я тут же взяла себя за плечи, поежившись. Мне не было холодно, просто появилось странное ощущение, что я сказала что-то не то или не так… Или Глеб ожидал чего-то другого?

— Хорошо, — кивнул он, прерывая мой бессмысленный поток мыслей, — тогда, надеюсь, ты не будешь спорить с тем, что нам нужна достойная свадьба, соответствующая нашему статусу. — Я кивнула. Наверное, он был прав. Мне было все равно… Что-то внутри и так уже пищало от восторга и не верило… Наверное, это было вылетающее из груди сердце, оно стучало о ребра, заставляя меня задыхаться от радости. Да, именно радости… Глеб будет моим мужем, и пусть не сейчас, но однажды этот брак станет настоящим. Было страшно поверить в такое. — Восемнадцатого сентября, через месяц, Лесь. Мама давно занимается подготовкой, надеюсь, ты не против…

Я выпучила глаза, даже не представляя, как выглядела со стороны, и все же начала задыхаться. Это было слишком хорошо… Слишком странно, чтобы походить на правду.

— Олеся, — Глеб мягко взял меня за плечо, — я все понимаю, ты, наверное, думала, что… Че-е-ерт! Да не нервничай ты так. Лесь!

— А?

— Тебе нельзя нервничать, — уже спокойно сказал он, поймав мой взгляд.

— Да, прости… Можно… Можно я пойду спать?

Мужчина прикрыл глаза, словно сильно утомился от этого разговора. Но я не знала, что ему сказать, не знала, как себя вести, чтобы он не считал меня больше полоумной дурочкой.

— Иди, — шепнул Вавилов, не открывая глаз и разжав ладонь. Кожу на руке обожгло холодом.

Мне нравились его касания…

Да что же это со мной?

Резко подскочила, пожелала мужчине спокойной ночи, чуть ли не запинаясь, и скрылась в своей с дочерью комнате. Сон не шел, а в голове стоял бардак, и в том хаосе моих мыслей, в самом центре, неоновой вывеской стоял вопрос: как теперь себя вести?

Наутро Глеба дома не оказалось. На кухне меня встретила Маргарита Федоровна, бывшая одноклассница Карининой мамы. Очень милая и вежливая женщина. Она тут же забрала Маришу у меня из рук и посадила ту в стульчик.

— У нас на завтрак рисовая каша, будете, Олеся?

— Ко мне на ты, — заторможенно произнесла я, буквально падая на стул и глядя на то, как женщина заливает кашу в стакан для блендера, дальше режет туда яблоко и начинает все это перемалывать — естественно, для Мариши. Дочь радостно наблюдала за Маргаритой Федоровной, а я прикрыла глаза, отчетливо понимая, что это уже налаженная схема. И я оказалась чуть ли не лишним элементом. Растерла виски: где-то там начала зарождаться головная боль. Гулко выдохнула и попыталась отпустить ситуацию. Очередного приступа мигрени я сейчас не переживу, поэтому «улыбаемся и машем», как говорили знаменитые пингвины из мультика.

И как только я уложила Маришу на обеденный сон, дверцы лифта распахнулись и в коридор квартиры вплыла мама Глеба, моя будущая свекровь… Страшное слово. А женщина очень милая и красивая, она словно знала точное расписание моей дочери и потому безапелляционно заявила, что украдет меня на пару часов. Не куда-нибудь, а мерить свадебное платье.

На этих словах упасть бы в обморок, да только мое давление было в норме. С недавних пор я его контролировала и пила нужные таблетки. Я вообще пила кучу таблеток, прописанных не только перинатологом, но и невропатологом. Про каждое наименование медикамента я сначала прочитала кучу информации в интернете — и один фиг ничего не поняла, вычитав лишь главное: все они допускались для принятия во время беременности.

Всю дорогу до салона мы молчали, Оксана Борисовна лишь в самом начале пути сказала, что я могу называть ее тетя Оксана и, возможно, когда-нибудь, лишь если я сама того захочу, могу обращаться к ней мама, она не будет против. Я кивнула, показывая, что услышала, и прикусила губу, раздумывая: чем же я заслужила такое ласковое обращение? Ведь не чувствует же она вину за то, что стукнула меня пару месяцев назад дверной ручкой?

В салоне не было никого, кроме нас и девушек-консультантов, а еще был небольшой круглый подиум и много зеркал.

— Ну что? Приступим, — радостно воскликнула Оксана Борисовна и потерла ладони. — Я уже отбраковала несколько, потому что корсет нам никак нельзя. Подчеркивать животик ты же не хочешь? — Женщина резко развернулась и серьезно посмотрела мне в глаза. — Или хочешь?

— Я не знаю, — замялась, не до конца понимая, чего именно она от меня ждет. — В смысле, чтобы на обозрение? Но его и не скрыть никак уже — через месяц, наверное, еще больше будет.

— Леся, — мама Глеба подошла ко мне и крепко сжала мои ладони, — это твоя свадьба, и платье будет такое, какое хочешь ты. Я, конечно, присмотрела подходящие, на мой взгляд, варианты, некоторых даже не было, пришлось ждать. Но это все мой выбор, и я буду рада, если тебе понравится то же, что и мне, но повторюсь: это твоя свадьба. Свою я отгуляла тридцать пять лет назад, — усмехнулась она и притянула меня к себе, приобнимая за плечи. — Поэтому давай четко и по делу: нравится — не нравится…

А дальше… А дальше были платья, много платьев. Мне показывали их на картинках в журнале, чтобы было проще понять, нравится мне или нет. Уже вторым этапом была примерка. Но я не стала мерить все то, что мне предложили, потому что уже на втором платье я поняла, что это мое и не хочу больше ничего другого. Оно было достаточно простым, лежащим по фигуре, с завышенной талией, но с большим вырезом, потому что та ткань, что прикрывала грудь, постепенно переходила к шее, там завязывалась и дальше струилась по спине, спускаясь ниже бедер и напоминая то ли дополнительную фату, то ли накидку — можно было запросто расправить эти две мегаширокие лямки и закрыть ими плечи.

— Я хочу его, — восторженно произнесла, начав крутиться.

— Смотри не улети, — рассмеялась Оксана Борисовна, — а то вон и крылышки уже имеются, — пошутила она. — Фата будет?

— Конечно, — кивнула, остановившись. — Длинная.

Платье не пышное, так пусть хоть фата будет королевской. Хотя кого я обманываю? Я это платье теперь не променяю на ни одно другое.

А дальше дни закрутились с какой-то сумасшедшей скоростью. Мама Глеба, которая действительно стала для меня тетей Оксаной, заезжала за мной каждый день в час — как выяснилось, у женщины как раз был обед, а моя малышка спала. И в это время, всего два часа в день мы занимались свадебными вопросами. Конечно, восемьдесят процентов всего решалось и организовывалось без меня, но я была благодарна своей будущей свекрови, что она давала мне такую возможность — почувствовать себя хозяйкой положения, и в тоже время не перетруждая и не перегружая.

По дому мне помогала Маргарита Федоровна, точнее, сложилось так, что это я ей помогала. Она делала практически все, и я еле-еле отвоевала у нее уборку в единственной комнате, нашей с Маришей, и еще готовку завтрака. Причем пришлось перехитрить ее и начать вставать в шесть утра, пока в квартире все еще спали.

На это у меня была еще одна причина, потому что именно так я видела Глеба. Только по утрам. Он быстро завтракал в семь и в семь двадцать уже отправлялся на работу. Домой он приезжал в девять, а то и десять, я чаще уже спала и совсем его не видела. Сначала я очень расстраивалась, но однажды он задержался и попросил оставить Маришу с Маргаритой Федоровной, а мне поехать с ним.

— Олесь, ты, наверное, обижаешься, — начал он по дороге, — что мы мало видимся, но пока ты была в больнице, я очень много работы отложил, и сейчас перед свадьбой хотелось бы все разгрести. Поскорее.

Я лишь кивнула и тут же отвернулась, скрывая от Вавилова глупую улыбку. А привез меня мужчина в ювелирный салон.

Боже, стоило мне только увидеть вывеску и название дорогущего бренда, как ноги одеревенели и просто не захотели выпускать меня на волю. Я была солидарна со своими конечностями. Но Глеб оказался более убедительным. Так — возможно, для кого-то совсем не романтично — я обзавелась наикрасивейшим обручальным кольцом с бриллиантом и обычными парными кольцами для церемонии. Глеб оказался в этом вопросе непреклонным, он за классику — гладкий золотой ободок. Все. Я не стала возражать, потому что после недельных завтраков почти в полном молчании происходящее в этот момент казалось мне почти сказкой. А потом мы поехали в ресторан, где общий сказочный антураж треснул, когда к нам присоединился молодой мужчина. Я с трудом сдержала разочарование, до последнего стараясь не показать, насколько расстроилась из-за того, что кто-то нарушил наше уединение. Но мужчина оказался дизайнером-проектировщиком, который должен был изменить обстановку в нашем доме — по моему желанию.

Я напрочь забыла про дом и про то, что Глеб когда-то меня об этом просил. Сидела за столом и, как выброшенная на сушу рыба, глотала воздух, не понимая, радоваться ли мне или расстраиваться, что и для этого обеда в ресторане у моего будущего мужа был лишь весомый повод.

Так и закрутилось, что я настолько уставала от всей этой суеты со свадьбой и ремонтом, хотя и не делала-то практически ничего, что вырубалась в девять ноль-ноль вместе с дочерью.

Восемнадцатое сентября подкралось как-то совершенно незаметно. И, словно в подарок для мамы, Мариша в этот день сделала первые самостоятельные шажочки. Целых два. И тут же схватилась за диван и громко и восторженно засмеялась. Ей было всего девять месяцев и три дня, и это было очень-очень рано, она еще не начала разговаривать, кроме «Ма» и «Ням» тараторила лишь непонятные наборы звуков, но уже сделала первые шажки.

Я свалилась на пол рядом с Маришей и начала плакать, еще чуть-чуть — и зарыдала бы. К церемонии я готовилась в бабушкиной квартире, и оттого, что дочка впервые пошла именно здесь, на душе становилось по-особенному тепло.

— Эй, — в комнату залетели Карина с Маргаритой Федоровной, — ты чего? А ну, прекрати! Хочешь испортить три часа работы специалиста? — подруга начала уже недовольно орать. — Ты чего…

Я захотела вытереть глаза и, вспомнив о словах Карины, остановилась. Действительно. Стилист только уехал, наведя мне макияж и прическу. Аккуратно промокнула кончиками пальцев кожу под глазами и, набрав в грудь побольше воздуха, улыбнулась.

— Она только что сделала два шага.

— Ох, — воскликнула Маргарита Федоровна и тут же подхватила малышку на руки, — ну ничего себе. Самая настоящая ранняя пташка. Хорошо, что при маме. И как сразу-то! А! Сразу два шага. Не какой-то там один, а два. И чего реветь? А? Олесечка.

Я качнула головой и обняла подругу, которая была уже в бирюзовом праздничном платье, в отличие от меня. Мое еще не привезли.

— Переживаешь? — задорно спросила Карина, а я лишь кивнула, отстраненно смотря на дочь, вырывающуюся из рук Маргариты Федоровны.

Марише, конечно же, хотелось повторить свой подвиг, но, увы, второй раз пройтись у нее так и не получилось. Стоило ее только отпустить, она сразу же начинала падать.

— Упорная какая.

— Ага.

— Может, уже будем подниматься? — деловито поинтересовалась Карина и положила ладонь на мой живот, который было уже прилично заметно, но все равно он был не слишком-то и большим. — А то моему мужчине может не понравиться это вот сидение на полу. Тут тебе не шикарные хоромы Вавилова с теплыми полами по всему периметру.

— Если ты по-прежнему надеешься, что я отдам своего сына тебе в мужья, то даже не мечтай, — засмеялась я, принимая руку подруги, которая уже поднялась. — Ты старой клячей для него будешь, — пошутила и тут же поцеловала Каришу в щеку.

Она начала все эти шутки про жениха и любимого мужчину тогда, когда у меня сильнее вырос живот и Саша начал отвечать пинками на любые прикосновения.

Так и повелось. Карина, как-то погладила мой живот, младшенький ей ответил — даже не пинком, а чем-то больше походившим на таран, — и началась у Карины эта почти взаимная любовь.

Через пятнадцать минут привезли платье, и следом за работниками салона приехала моя будущая свекровь.

— Все же не понимаю, почему ты не захотела собираться в квартире сына, — посетовала она с самого порога.

— Это его квартира, тетя Оксана. А вдруг он все же приехал бы раньше времени? Или увидел бы меня в свадебном платье?

Мама Глеба лишь недовольно махнула рукой и принялась помогать надевать на меня платье.

Наверное, она была права, стоило прислушаться к женщине и остаться в квартире будущего мужа или сразу поехать в дом, там же будет проходить церемония, а затем и торжество. Так было бы удобнее, но…

Странное, ничем не объяснимое «но» внутри меня требовало, чтобы я собиралась именно здесь. Словно я действительно прощалась с родительским домом. И так оно, наверное, и было на самом деле. Странное чувство светлой тоски и легкий трепет от предвкушения чего-то хорошего.

Погладила выпирающий живот через ткань свадебного платья и посмотрела на своё отражение в зеркале. Живот был виден лишь тогда, когда я прикладывала к нему ладонь, тем самым обтягивая его белой тканью.

— Ты очень красивая, — мягко произнесла Оксана Борисовна, вставая позади меня, — и Глебу действительно очень повезло.

— Спасибо, — приглушенно ответила ей, понимая, что больше мне сказать было нечего.

Платье подчёркивало мою большую — сейчас особенно большую — грудь, а длинная фата делала из меня и вовсе принцессу из сказки. Волосы были заколоты в какую-то сложную, но очень красивую прическу, и легкий макияж делал меня ещё моложе, чем я была на самом деле.

Глеб появился на пороге раньше запланированного. На целых пять минут. Мужчина не звонил в дверь — зашел в неё по-хозяйски, а затем замер в коридоре, столкнувшись со мной взглядом. В его темных глазах проскользнуло столько восхищения, что мне на пару мгновений успело показаться, что это все реально.

Настоящая свадьба. Настоящий жених с настоящим букетом для настоящей невесты.

— Олеся, — слегка сипло произнес он и все же двинулся в мою сторону, — спасибо, что не стали устраивать никаких выкупов и прочего. Честно признаться, я очень переживал за это, когда ты решила собираться именно здесь, — Вавилов говорил тихо, но быстро, сто слов в минуту, не иначе.

Неужели волновался? Ведь это было так на него не похоже.

— Твоя мама отстояла твою честь, — шутливо произнесла я и тут же охнула, запоздало поняв, что сказала что-то не то. — То есть твои интересы.

— Я понял, — Глеб улыбнулся и взял меня за руку. И когда только успел так близко подойти? — Пойдём?

— Уже? — тихо, на грани слышимости, спросила я, не отрывая взгляда от глаз мужчины. Там словно что-то горело — все то же восхищение и… Неужели радость?

— Да. Марина с мамой и Кариной поедут следом.

Глеб сделал ещё один шаг и практически впечатался в меня своим крепким, мощным телом. По ногам сразу пробежала дрожь, очень похожая на онемение, только, наоборот, приятная.

Может, это и называется «ватные ноги»? Когда я и шагу ступить не могу лишь оттого, что, кажется, счастлива?

Наверное, так. В этот момент все было неважно, все пустое и нереальное. Реальные лишь мы — я и мужчина, в плену глаз которого я внезапно очутилась. А дело было в том, что на меня никто и никогда так не смотрел. Так живо и по-настоящему, с такой страстью, восхищением и трепетом.

Сама не знала зачем, но, повинуясь своим желаниям, я положила свободную руку на грудь мужчины — именно туда, где за тканью рубашки гулко билось сердце. Как же я хотела, чтобы оно билось так от каждого моего прикосновения. Как же я хотела, чтобы все это оказалось настоящим.

— Пойдём, — невесомо кивнула, и Глеб улыбнулся ещё шире, практически тут же утягивая меня за собой.

— Подожди! — выкрикнула уже на самом пороге. — Я же босиком.

Вавилов словно на стену натолкнулся, медленно повернулся, секунду смотрел на меня, казалось, не понимая, что происходит, а потом резко мотнул головой, оглядываясь, и, заприметив белые туфли, тут же их схватил, а затем присел на корточки.

А дальше он меня обувал. Сказал взяться за его плечо, приподнял подол моего платья и по очереди надел на меня туфли. Я не дышала. Совсем. Смотрела во все глаза на мужчину сверху вниз и не верила в происходящее. Это было слишком. В который раз слишком хорошо, чтобы быть правдой.