Глава 10

За три недели с момента, как я приехал в Москву, утренние пробежки превратились для меня в своего рода ритуал. Правда, началось всё прозаично: с дикого храпа Димы. Сначала я плохо спал из-за интерфейса Системы, потом вроде начало получаться, и всё равно драгоценный сон нарушали выводимые им рулады. Я до последнего пытался доспать, выверяя последние секунды драгоценного сна, а затем просто начал ложиться пораньше и с утра выбегать на улицу.

Говорят, что Москва никогда не спит, но на пару часиков она всё же снижает темп жизни, затихая, и происходит это как раз под утро, в момент, когда одни только ложатся, а другие медленно выползают на улицу. В эти сентябрьские дни, когда по утрам над Яузой ещё висела лёгкая дымка, я отправлялся на пробежку. Нашлись, правда, и те, кто делил эти утренние забеги вместе со мной. Так случилось и этим утром.

Навстречу пробежали две девушки в ярких спортивных костюмах. Одна из них мне мило улыбнулась, вторая что-то прошептала подруге, а затем обе рассмеялись и скрылись за поворотом. Я машинально проводил их взглядом и тут же поймал себя на мысли, что раньше наверняка задумался бы о немного другом.

Почему о другом? Потому что не о проблемах в тазу и грудных клетках должен думать взрослый мужчина, когда «случайно» бросает взгляд на женские прелести, но интерфейс не дремал. Он вообще никогда не дремал. За последние дни вообще заметил, будто он обрёл собственное сознание и появлялся даже в те моменты, когда его помощь не требовалась.

Чёртова Система.

Я уже не мог смотреть на людей как раньше, и многие встречающиеся на пути люди превращались в очередную медицинскую задачку. Иногда мне просто хотелось выключить интерфейс и стать обычным человеком, но Система продолжала настаивать на том, чтобы вместо обыденных вещей, таких как: поход в кино с девушкой, просмотр идиотских роликов и обычная прогулка — я лечил людей.

Мыслей с каждым днём становилось всё больше, и сегодняшнее утро не стало исключением.

В очередной раз меня начала терзать мысль о том, почему эта загадочная Система называлась именно «Система наставника»? Не врача, не целителя, не хирурга и даже, чёрт возьми, не остеопата. Наставника! Даже каждое сообщение звучало не как «Поиск пациентов», а «Поиск подопечных.» Ведь всё, чем я занимался, — это лечил людей, избавлял их от боли и дефектов организма.

К тому же этот загадочный потенциал… Сначала я думал, что он как-то связан со степенью и серьёзностью проблемы пациента, и это было логично. Тем более, та же травма Соболевой была серьёзнее, чем у Орехова, и в потенциале могла её угробить при высокой физической нагрузке, но разница в двадцать процентов? Нет, здесь, должно быть, имелось нечто другое, и, видимо, речь шла о прямом потенциале.

Получается, Система оценивала не тяжесть заболевания, а выводила в процентах уровень возможностей человека. Таким образом, получается, что лечение — это всего лишь первая ступень к раскрытию этого потенциала, раскрытию того, кем он может стать. У Лены он был намного больше, но она уже занималась с тренером в бассейне, а вот Костя. Костя постоянно говорил, что раньше тягал железки и вообще любит культуризм. Интересно, а если я с ним поработаю, скажем, потренирую, используя интерфейс, и он выиграет какое-нибудь местечковое соревнование, мне дадут за это очки?

Мысль и зародившийся в груди азарт заставили бежать быстрее, и у меня тут же возникло острое желание опробовать это на деле.

К семи часам вечера, когда спортзал окончательно опустел, а большинство преподов, включая назойливого Капустина, отправились домой, настало время проверить мою теорию. К счастью, в силовой зоне моего спортзала царила абсолютная тишина и безмятежность, даже не смотря на отчаянные попытки уборщиц нарушить её грохотом ведер и швабр.

На стойках одиноко лежал олимпийский гриф без единого блина, и, для начала, для моей идеи этого будет достаточно. Двадцать килограммов для опытного спортсмена — это смешной вес, но для того, кто ещё недавно не мог завязать себе шнурки самостоятельно — идеально. Костя же не разделял моей осторожности и, узнав, что мы начнём работать с пустым грифом, недовольно поморщился.

— Да я его одной рукой подниму, Алексей Николаевич.

— Одной не надо, — спешно напомнил ему о нашем плане. — А двумя самое то. Не забывай, здесь кроме тебя и меня никого нет, и у нас не стоит задача впечатлить толпу девок, понял? Сейчас мы будем работать над общим состоянием твоего тела, а именно брюшными мышцами и силой торса в целом.

— Ну если так надо, — Орехов грустно выдохнул. — Тогда что уж, рассказывайте, что мне делать.

— Вот и правильно, — я хлопнул его по плечу. — Чтобы научиться летать, надо сначала научиться ползать, так что не переживай ты так, дойдём мы и до весов, а начнём, пожалуй, с приседаний.

— Приседаний? — откровенно удивился Костя, когда я спокойно подошёл к стойке и поднял гриф. — Я думал, мы будем работать на туловище.

Я улыбнулся.

— А это и есть работа на туловище, на его нижнюю часть, если быть точнее, — я водрузил гриф на плечи и выполнил несколько повторений. — Многие думают, что приседания — это исключительно работа ног и ягодичных мышц, но это не так. Существуют агонисты — группы, которые берут на себя основную нагрузку, и синергисты — поддерживающие основные и усиливающие движения, — я передал штангу Орехову и добавил. — Но ни те, ни другие нас сегодня не интересуют.

— А какие? — Костя забросил двадцать килограммов железа на плечи и приготовился слушать.

— Стабилизаторы, — ответил я и выпрямил его кривую осанку. — Именно использование этих групп мышц и дают так называемую «технику». Это брюшные мышцы, трапециевидные на плечах и мышцы плечевого пояса.

Костя задумчиво кивнул.

— Кажется, я понимаю.

— Вот и славно, — я поправил гриф у него на шее принялся объяснять. — Ноги чуть шире плеч, но не как у сумоистов. Спина прямая, глаза перед собой, направлены в зеркало. Его я поставил не для того, чтобы ты собой любовался, а чтобы следил за осанкой и правильностью выполнения подхода. Начнём медленно, садишься — делаешь вдох, а таз отводишь немного назад. На подъёме спокойно выдыхаешь и сразу подключаешь пресс. Помнишь упражнение с джинсами?

Костя усмехнулся.

— Ага, такое забудешь…

— Ну тогда вперёд, — я дал добро и тут же добавил. — О странных ощущениях сразу докладываешь.

Парень глубоко вдохнул и начал движение.

Я стоял у него за спиной, приседая и подстраховывая каждое движение исключительно на всякий случай. Пустой гриф поднял бы и человек, который в жизни не держал ничего тяжелее мышки, но меня всё равно терзала тревога. Именно она не позволяла мне всё бросить и заняться поясницей отца, так как всё ещё оставалось слишком много неизвестных переменных.

Однако колени Орехова двигались ровно, поясница сохраняла естественный изгиб, а корпус не заваливался вперёд. В целом, Костя показывал весьма неплохую технику и делом доказывал свои слова о том, что раньше ему приходилось тягать железки. Да и это ещё раз подтверждало мою теорию, что высокий уровень потенциала или напрямую влиял на технику, или, наоборот, был таким из-за ранних тренировок.

Только вот дело в том, что он, как и многие другие, именно их тягал, в основном, потакая своему эго. Поэтому пришлось его несколько раз поправить, когда он, набирая скорость, начинал шататься, как лист на ветру.

— Всё, хватит, — произнёс я, после десятого повторения.

Костя аккуратно поставил гриф на стойки, и перед глазами выскочили виртуальные строки

«Стабильность брюшных мышц — 80 %.»

«Риск рецидива при осевой нагрузке — 5 %.»

Хороший результат, я бы даже сказал, очень хороший. Правда, по глазам Орехова не было видно, что парень доволен упражнением, и это было понятно без слов. Одно дело, когда напрямую видишь плоды тренировок в цифрах и на трёхмерной модели, другое, когда тягаешь железки и всё равно для себя остаёшься на том же уровне, что был и месяц назад.

— Прогресс есть, — поспешил я его успокоить. — Видел когда-нибудь, как заводят старый трактор после зимы? Сначала его полдня матерят, на чём свет стоит, потом меняют соляру, прокачивают топливную и крутят стартер, пока дым столбом не повалит. Зато потом отработает весь сезон, как новенький. Вот и с твоей спиной так же. Если попробуешь дать на полную, то заглохнешь раньше, чем выйдешь на поле.

Костя засмеялся.

— Вы часто на тракторе ездили?

— Издеваешься? А кто, по-твоему, его материл и соляру менял? — ответил я, указывая на гриф. — Так что давай будем делать всё, как надо, по очереди. Ещё один подход.

Орехов улыбнулся, и, кажется, мне удалось достучаться до его здравого смысла, и больше он вопросов не задавал. По крайней мере, так было, пока за спиной не послышался резкий удар двери спортзала, за которым последовало дыхание человека с большим стажем курения и излишним весом. Я медленно повернулся и увидел, что на пороге стоял тот самый завкафедры… Человек, который предупреждал меня не один раз. Пётр Семёнович Капустин.

Его взгляд скользнул по олимпийскому грифу, затем временно остановился на Косте и перешёл ко мне. Я видел, как в реальном времени, всего за какие-то секунды, его лицо наливалось багровым оттенком, а сам человек изнутри закипал, словно тот самый трактор из моей метафоры. Хотя, наверное, чайник будет вернее.

— С-с-с-с-с… — едва не задыхаясь просвистел он.

Ну вот… Точно чайник. И кажется, сейчас Капустин сорвётся на громкий мат.

— Смирнов! — наконец выдохнул он, едва сдержавшись. — Что здесь происходит?

Пётр Семёнович смотрел то на меня, то на Костю, видимо, пытаясь решить, кто из нас первым сошёл с ума.

— Смирнов! — вновь рявкнул он так, что под потолком испуганно вспорхнули голуби. — Ты что здесь устроил? Ты совсем страх потерял? Какие силовые упражнения?

— Пётр Семёнович, — произнёс я в надежде хоть как-то разрядить обстановку. — Успокойтесь, пожалуйста, гриф без веса, здесь всего лишь двадцать килограммов.

— Да хоть десять! — перебил он меня, делая несколько быстрых шагов вперёд. — У парня грыжа позвоночника! Ты из него решил инвалида сделать? Я же тебе объяснял, что будет, если он спину сорвёт! А кто отвечать станет? Ты? Обычный физрук? Ну уж нет! Это моя шея ляжет на плаху, пока тебя просто временно отстранят от занятий.

Капустин говорил всё громче, постепенно переходя на крик, лицо наливалось густой краской, а на виске вздулась жилка. Сам же мужчина обвиняюще тыкал пальцем мне в грудь и продолжал возмущаться.

— Я ведь предупреждал тебя! Предупреждал! Никакой самодеятельности! Ты преподаватель физкультуры, а не, блин, профессор медицины!

Что-то мне подсказывало, что хотел Капустин сказать немного другое, но, видимо, даже в гневе выбирал подходящие выражения в присутствии студента. Я дождался, пока он полностью выскажется и выплеснет весь накопившийся пар, и лишь затем спокойно ответил:

— Орехов занимается по индивидуальной программе восстановления. Нагрузка минимальная, техника полностью контролируется, и риск травмы сейчас значительно ниже, чем если бы он просто сидел дома на диване.

— Ты мне ещё лекции читать будешь? — зло ухмыльнулся Пётр Семёнович. — Индивидуальная программа… Восстановление… Какие красивые слова используешь, только всё это чушь! Диплом врача покажи! Или, может, Министерство здравоохранения тебе разрешение выдало? Ну не имеешь ты права, понимаешь, не имеешь права…

Я уже открыл рот, собираясь ответить, но меня неожиданно опередили.

— Пётр Семёнович, — голос Кости прозвучал неожиданно твёрдо, что удивило нас обоих.

Орехов шагнул вперёд и встал между нами. Причём сделал он это без какой-либо агрессии, словно просто решил наконец сказать то, что давно просилось наружу.

— Это моя инициатива. Я сам попросил.

Капустин едва не подавился слюной.

— Что?

— Я сам попросил Алексея Николаевича заниматься со мной, когда узнал, что он изучал биомеханику.

— А кто тебе сказал, что он изучал биомеханику? — зло улыбнулся завкафедры. — И ты вообще понимаешь, что это значит?

— Очень хорошо понимаю, — ответил Костя серьёзным голосом, глядя ему прямо в глаза. — Три года у меня болела спина. Три года таблеток, мазей и уколов. В поликлинике мне говорили одно и то же: меньше двигайся, больше отдыхай и пей обезболивающие, когда терпеть нет сил. И знаете, чем это закончилось?

Он хлопнул ладонью по пояснице.

— Тем, что я не мог с утра даже носки одеть.

— Надеть, — невольно поправил я его и продолжил слушать.

— А сейчас, — добавил Костя. — Сейчас я впервые за несколько лет спокойно приседаю и не боюсь наклониться. Не просыпаюсь ночью от боли и больше не ем таблетки, как барбариски. И произошло это после занятий с Алексеем Николаевичем.

Капустин некоторое время молчал, а затем тяжело выдохнул.

— Ты ещё молодой… Он тоже, но он официально дипломированный специалист и должен всё знать, а ты нет. Ты не понимаешь, чем рискуешь.

— Нет, Пётр Семёнович, — спокойно ответил Орехов. — Это раньше я рисковал каждый день. Рисковал в один день наклониться и больше не разогнуться, — он сделал небольшую паузу. — А теперь чувствую, что выздоравливаю, и моё тело это мне подсказывает. Не врачи, не Алексей Николаевич, никто… Только моё тело и мои ощущения.

Несколько секунд мы все молчали, даже Капустин не знал, что на это сказать. С одной стороны, он был полностью прав, у меня не было диплома врача или разрешения на частную практику. С другой, завкафедры не мог указывать, как поступать Орехову с собственным телом, и это бесило его больше всего. Ведь если парень плюнет и, в конечном счёте, как он и был уверен, сорвёт себе спину на территории университета под руководством университетского физрука — это гарантированно судебный иск. А значит, полетят головы, и его в первую очередь.

— Значит, вот как… — выдохнув, спокойным голосом произнес он. — Хорошо, посмотрим, как вы оба запоёте, когда появится первая проблема. Когда твой любимый учитель доведёт тебя до того, чего ты так боялся раньше. А ты… — он перевёл взгляд на меня. — Смирнов, всё равно будешь писать объяснительную, и даже не думай, что разговор на этом закончен.

Он резко развернулся и тяжёлым шагом направился к выходу. Капустин, сам по себе мужчина крепкого телосложения, ударил дверью о косяк с такой силой, что металлической звон ещё несколько секунд гулял по пустому спортзалу.

— Я всё правильно сказал? — наконец осторожно прошептал Костя.

Я несколько секунд смотрел на закрытую дверь, после чего медленно покачал головой.

— Тебе вообще не стоило ничего говорить. Я бы разобрался с Капустиным сам.

— Не разобрались бы, — уверенно кивнул парень. — Я ведь видел, что его уже было не остановить, да и неправильно это. Вас бы отчитали, отстранили от занятий, а он бы так и не узнал, что результат действительно есть. Пускай, трактор пока ещё и не пашет поля, но первые шаги уже сделаны. Осталось только сменить соляру, завестись и вперёд, так ведь?

— Так, Орехов, — задумчиво кивнул я, поглядывая на дверь. — Но иногда правда обходится очень дорого.

Костя нахмурился.

— Думаете, он теперь не отстанет?

Я тяжело выдохнул.

— Теперь точно нет. Если раньше Пётр Семёнович просто относился ко мне с недоверием, то теперь начнёт искать любую возможность доказать, что был прав. Так что да, теперь я у него под колпаком, и это ещё мягко сказано.

Да, осознание этого, особенно за два дня до первой зарплаты, заставило задуматься. Правда, больше всего меня удивили не слова Капустина, они-то как раз были ожидаемы, а то, что за меня вступился Орехов. Другой бы на его месте, дабы не злить преподавателей, молча стоял бы в сторонке и старался не отсвечивать, но Костя не только влез в разговор, он фактически отмазал меня перед завкафедрой.

И это дорого стоило.

— Ладно, давай, ещё четыре подхода, а потом накинем двадцаточку, — произнёс я, указывая на гриф. — Спину держишь ровно, а на выдохе втягиваешь живот.

Костя удивлённо на меня посмотрел.

— Мы что, будем продолжать?

Я пожал плечами.

— А теперь-то уж что? Самое ужасное, что могло произойти, уже произошло.

Орехов замялся и посмотрел на дверь.

— А что, если он прав? Ну, что если боль действительно вернётся? Может, мне не стоит так сильно напрягаться?

Я вырвал гриф у него из рук и серьёзно посмотрел ему в глаза.

— Если ты считаешь, что так будешь лучше…

Парень резко схватился за железку и вырвал её обратно.

— Нет. Я доверяю вам, Алексей Николаевич. И раз уж начали, то пойдём до конца.

После занятий, когда остался один, я впервые за всё время работы в Бауманке чётко ощутил, что веду двойную жизнь. Причём какая из них была основной, сказать было трудно. Для студентов я был обычным физруком, для Кости и Лены — человеком, который помог им избавиться от того, с чем не могли справиться другие. А для Петра Семёновича окончательно превратился в его главную головную боль.

Было над чем поразмыслить.

В общагу я вернулся уже около десяти вечера, погруженный в размышления. Машинально поздоровался с соседями, не влезая в их спор о видеоиграх, в которых всё равно особо не разбирался, забрался на подоконник, открыл форточку и вдохнул прохладный осенний воздух. За стеклом переливалась вечерняя Москва. Где-то далеко тянулась светящаяся нитка проспекта, по которой непрерывным потоком двигались машины. Мегаполис дышал и продолжал существовать, совершенно не подозревая о войне, творящейся где-то на территории Бауманки, между молодым преподавателем физкультуры и заведующим кафедрой.

Я положил на колени дневник и открыл первую страницу.

«03.10.2012. Орехов. К.»

«Перешли к приседаниям с пустым олимпийским грифом. Техника стабильная. Компенсаторных движений не выявлено. Жалоб нет. Следующий этап — упражнения на баланс и постепенное увеличение нагрузки.»

Длинная черта, разделяющие пассажи, получилась кривая.

«Солобева. Е.»

«Дыхание свободное. После тейпирования отмечает чувство устойчивости грудной клетки. Продолжить дыхательную гимнастику и подготовить к контрольному заплыву.»

Примечание.

«Конфликт с П. С. Капустными перешёл в открытую фазу. Все дальнейшие занятия проводить только после окончания учебного дня, а ещё лучше, за пределами университета.»

Я перевернул шариковую ручку обратной стороной и задумчиво постучал по листку бумаги. Всего три недели назад у меня появились первые подопечные, и теперь оба из них идут на поправку. Лена снова начала ходить в бассейн, Костя приступил к физическим тренировкам, а их показатели потенциала так и не давали мне покоя.

Может, ну его к чёрту? Раскроют его сами и без меня. Лена сама смогла вступить в сборную, а Костя… Костя и дальше будет тягать железки, мне-то какое дело? В конечном счёте, кому будет лучше, если меня попросту турнут и погонят теми самыми тряпками вон? Вернусь в деревню к родителям и признаю поражение. Отца это добьёт в конец, а мать, скорее всего, ничего не скажет. Просто подвинет поближе тарелку борща и свежую корочку хлеба.

Кулаки невольно сами сжались.

Мне хватило одного образа мёртвого молчания за обеденным столом, чтобы прогнать эту мысль прочь, как нечто невозможное. Пускай Капустин гадит и дальше, я не брошу своих подопечных и буду продолжать их тренировать. Плевать, если даже придётся делать это в ночи за пределами университетского кампуса. Плевать, если Капустин будет преследовать меня и там — я не сдамся.

Ведь, в конце концов, моя Система называлась не «Система лекаря» и не «Система врача». Она носила гордое название «Система наставника», и, кажется, впервые за всё время я начал приближаться к пониманию того, что это значит.

Тем более… Мы же в ответе за тех, кого приручили. Верно?