Глава 2. Холодный прием в Красном Долу

Дорога к деревне тянулась через горельник — старое пожарище, где обглоданные огнем скелеты сосен тыкали в белесое, подернутое сухим зноем небо костлявыми пальцами. Под копытами Бурана хрустела черная, спекшаяся зола, смешанная со ржавой хвоей. Ратибор шел в поводу, крепче удерживая за узду вороного жеребца. Конь нервничал, дико прял ушами и то и дело косился на Марицу, словно чуял в ней не простую деревенскую девку, а лесного зверя, обернувшегося человеком.

— Чего зверь твой пугается? — не оборачиваясь, спросила Марица. Её лапти мягко шуршали по сухой, звенящей хвое, а тяжелый подол холщовой юбки, расшитый по низу крупными красными петухами — древними оберегами от сглаза и полуночной жути — то и дело задевал сухие коряги. Она шла ровно, придерживая корзину с лунницей, и в каждом её движении угадывалась привычка к долгой лесной ходьбе.

— Кони правду чуют раньше людей, — хмуро отозвался воевода. Он то и дело поправлял ремень тяжелого меча, рукоять которого липла к ладони от пота. — Мой Буран на своем веку и татарских стрел навидался, и воя вурдалаков на пограничных заставах. Но здесь воздух... он как стоячая вода в заброшенном болоте. Гнилью пахнет, сухим тленом, хоть на вид всё чисто.

Марица промолчала, лишь крепче сжала пальцами ивовую ручку корзины. Она и сама слишком хорошо чувствовала: земля под ногами не дышит. Обычно в эту пору весенний лес гудит от подземных соков, копошится проснувшимися муравьями, поет на тысячи птичьих голосов. А сейчас вокруг стояла тишина — тяжелая, густая, такая, что от напряжения звенело в ушах. Да давило само небо, выцветшее от долгой жажды.

Когда в низине показались первые избы Красного Дола, солнце уже окончательно выбралось из-за верхушек ельника, но свет его был тусклым, мутным, словно просеянным через грязное сито. Деревня встретила путников не привычным лаем собак, не криками петухов или мычанием стада, а тяжелым, липким и недобрым ожиданием.

Избы здесь были справные, богатые, срубленные из векового кедра и лиственницы, потемневшие от времени и дождей до цвета старого, засаленного меда. На резных причелинах красовались солярные знаки — круги со сложными переплетениями лучей, призванные отгонять от жилья полуночную нечисть. Но поверх этих древних знаков над дверями многих домов уже висели свежие, наспех связанные пучки горького чертополоха, а на дубовых притолоках были глубоко вырезаны свежие кресты. Старая вера и новая молитва здесь жили бок о бок, переплетаясь в суеверном страхе, но обе они были не в силах одолеть общую беду.

— Эй, православные! — зычно крикнул Ратибор, приостанавливая Бурана посреди выгона. Голос его, привыкший перекрывать гул сечи, эхом отразился от бревенчатых стен пятистенков. — Где ваш староста? Княжий воевода прибыл, по велению государеву и с мечом в руке!

Из ближайшего двора, откуда тянуло застоявшейся прелой соломой и кислым овечьим тестом, медленно вышел старик. На нем была поношенная, выцветшая ферязь из серого сукна, а окладистая седая борода, пожелтевшая у рта от табачного дыма, доходила до самого пояса. За его спиной, тихо похлопывая дверями сеней, начали робко показываться другие жители веси: бабы в темных, низко повязанных платках, угрюмые мужики с тяжелыми плотницкими топорами за поясами. В их глазах не было ни радости, ни почтения к княжескому слуге — только глухая, затаенная злоба и удушающий страх.

— Нету у нас старосты, воевода, — глухо проговорил старик, обеими руками опираясь на узловатую деревянную клюку. — Позавчера только схоронили Афанасий-то нашего. Ушел в лес за дровами, да так и нашли его у ручья... сухим, будто из него всю кровь до единой капли выбили.

Ратибор нахмурился, его широкая ладонь непроизвольно легла на навершие широкого меча.— Кто сделал? Тати? Разбойники литовские?

— Кабы люди, — вмешалась из толпы дородная баба, суеверно трижды перекрестившись на маковку церкви. — На шее-то у него две дырочки аккуратные, а вокруг на сыром песке — следы птичьи, огромные, каких ни одна цапля не оставит. Это Навь к нам пришла, господин. Грехи наши мирские тяжелы, вот и сохнет земля который месяц, и нечисть в избы по ночам ломится. А ты с железом пришел... Железом эту беду не отгонишь.

— Замолчи, Ульяна! — звонко прикрикнула на неё Марица, решительно выходя вперед и заслоняя собой корзину с лунницей. — Воевода с миром пришел, по закону.

Мужики в толпе недобро зашептались, переглядываясь. Из-за спин старейшин выдвинулся молодой парень с лихорадочным, нездоровым блеском в глубоко запавших глазах. Это был Степан, сын местного кузнеца, который давно тайно заглядывался на Марицу, но сейчас в его взгляде горела лишь дикая, замешанная на панике ненависть.

— С миром? — выплюнул Степан под ноги Бурану грязную слюну. — Глядите, люди православные! Она опять с ведьминой травой из оврага тащится! Сама с лешим знается, колодцы заговорила, а теперь еще и чужака вооруженного привела, чтобы он нас в цепи заковал, пока она порчу на всю весь наводит!

Толпа вокруг них глухо, утробно зарычала. Страх перед неминуемым голодом и близким мором мгновенно превращал вчерашних добрых соседей в безжалостных судей. Кто-то у плетня уже нагнулся, поднимая из серой пыли тяжелый граненый камень.

Ратибор изменился в одно мгновение. Исчез усталый, изможденный дорогой путник — перед толпой встал грозный, привыкший к казенным казням воин. Он сделал стремительный шаг вперед, полностью закрывая Марицу своей мощной спиной. Его фигура в мелкой боярской кольчуге загородила девушку от разъяренных мужиков, как глухая каменная стена.

— Слушайте меня, смерды! — его голос ударил над выгоном, как хлыст, заставив мужиков присесть. — Я Ратибор из рода Волчьих, и слово моё здесь — закон. Если кто хоть пальцем тронет эту девку или косо в её сторону посмотрит, будет иметь дело с моим клинком. Я прислан сюда не судить вас, а спасти от суши. Но если увижу бунт или самовольство — виселицы на окраине вашего Бора вырастут быстрее, чем вы молитву вспомните!

Он с сухим, хищным звоном вытащил тяжелый меч из ножен на ладонь. Сталь зловеще блеснула, отражая серые, душные небеса. Толпа испуганно отшатнулась назад, мужики опустили колья. Степан мгновенно побледнел и поспешно спрятал свои огромные руки за спину.

— Внучка, — позвал старик-большак, который первым заговорил с воеводой. Он робко зыркнул на обнаженный меч Ратибора и указал клюкой на вершину холма. — Веди гостя в пустующий терем на холме. Тот самый, что дед Гордей еще до большой суши строился. Там стены толстые, лиственничные, мохом проконопаченные. Может, и духи старого хозяина его не тронут. Но помни, воевода: у нас тут свои законы, землей данные. Ночью за порог терема не выходи, если жить хочешь. Навь чужих не жалует.

Марица сделала шаг ближе к Ратибору. Она отчетливо чувствовала, как под кожаным кафтаном, отороченным мехом выдры, тяжело и крупно дрожит его спина. Воевода не боялся этих испуганных мужиков с топорами, но она видела, с каким затаенным, суеверным подозрением он косится на темную стену тайги, которая подступала к самым деревенским огородам.

— Идем, — тихо сказала она, осторожно коснувшись пальцами его жесткого кожаного локтя. — Тебе нужно поесть, да и раны осмотреть надобно. Я видела еще на тропе, как ты за грудь держишься.

Ратибор медленно обернулся к ней. Его лицо, высеченное из гранита, было смертельно бледным, а зрачки расширелись так сильно, что почти полностью скрыли холодную серую радужку.

— Не рана это, Марица, — прохрипел он, наклонившись к её уху так, чтобы слова не долетели до притихших мужиков. — Метка на груди жжет. Словно под кольчугой живые, раскаленные угли ворочаются. Твоя деревня... она не просто сохнет. Она стоит на самом краю бездны, и бездна эта уже тянет лапы.

Они двинулись вверх по каменистому склону холма к старому, одинокому терему. За их спинами со стуком захлопывались тяжелые дубовые ставни изб, а из деревянной церкви вдруг донесся протяжный, унылый и редкий звон колокола — это пономарь бил в набат, тщетно прося небо о дожде, которого Красный Дол не видел уже два долгих месяца.