Глава 13. Пыль и сталь

На подворье избы Гордея было шумно и тесно. Десять коней, стреноженных и недовольно поводящих ушами, жадно щипали сухую, колючую траву, которая еще вчера казалась мертвой. Ратные люди Окула, привыкшие к суровому походному быту, уже успели развести небольшой костер у коновязи, над которым в закопченном котелке закипала вода. Запах дыма мешался с едким ароматом конского пота, дегтя и нагретого на солнце железа.

Марица стояла у коновязи, вглядываясь в лица служилых людей. После душной горницы и тяжелого допроса Трофима воздух на улице казался ей почти сладким, несмотря на поднятую копытами пыль. Она видела, как Окул — старый, кряжистый воин с лицом, изрезанным глубокими морщинами, — методично чистит своего жеребца скребницей. Заметив девушку, он на мгновение замер. Его рука в тяжелом кожаном поруче остановилась, а взгляд, холодный и проницательный, пригвоздил Марицу к месту.

— Ишь, выставилась на свет... — негромко проворчал Окул, не прекращая работы. — Воду «видящей» сделала, воеводу в путы речей своих заплела. Ты бы поосторожнее с силой-то, девица. Ратибор Васильевич — человек чести, он к подвохам не привыкший. А у тебя правда какая-то... с горькой притчей.

Марица сделала шаг навстречу, ощущая босыми ногами горячую, истоптанную землю. Солдаты, сидевшие у костра, замолчали.

— Нет в том корысти моей, служивый, — ответила она, останавливаясь в паре шагов от коня. — Есть только земля, которая измучилась от жажды. Трофим — лишь щепка в этом болоте, он своей выгоды искал, пока беда край за горло держала. Если твоему воеводе истина дорога — значит, мы с ним на одной стороне.

Окул бросил скребницу в траву и подошел ближе, вытирая руки о засаленную тряпицу. Он кивнул в сторону деревни, где над крышами изб дрожало марево.

— Ты вот мне скажи, знахарка... Вода эта теперь во всех колодцах такая? Бабы у мирского сруба судачат, что вода пошла разная. У Трофима во дворе — соленая да горькая, а у вдовы Анисьи — сладкая. Это ты так распределила, кому какую правду пить?

Марица покачала головой, глядя на свои ладони.— Не я воду делю. Жила под землей одна, от того самого родника в овраге идет. Но колодец — дело мирское, тяжелое.

Она замолчала, вспоминая, как пять лет назад всей деревней копали новый сруб у церкви. В Красном Долу, как и в любой малой веси, колодец был роскошью и общим бременем. Выкопать глубокую шахту, укрепить её дубовыми венцами, чтобы вода не уходила и не заиливалась — на это требовались силы всех мужиков и немалое серебро на цепи да ведра. Поэтому и стоял в деревне один-единственный глубокий «журавль» на площади, из которого всё село воду брало. Свои колодцы имели лишь двое: покойный Афанасий, да Трофим, что пристроил свой сруб прямо к задней стене избы, чтобы не ходить со всеми на поклон к церкви. Для остальных же поход за водой был обрядом: бабы встречались у сруба, обменивались вестями, и каждое ведро ценилось на вес золота.

— Не я воду делю. Жила под землей одна, от того самого родника в овраге идет. Но мирской колодец — это одно, а тот, что во дворе — другое. Если в доме хозяин добрый — вода в его колодце чистая будет, земля ему радуется. А если дом на обмане да крови стоит — вода сама напомнит об этом.

В этот момент дверь избы тяжело скрипнула, и на крыльцо вышел Ратибор. Он уже надел кольчугу, и солнечные блики заплясали на стальных кольцах. Лицо его было суровым, он коротким кивком поприветствовал девушку.

— Окул! — окликнул воевода десятника. — Выстави дозоры у мирского колодца и на гати. Степан с Трофимом в подклете под замком, но в деревне еще полно тех, кто их речи слушал. Нам бунт на ночь глядя не нужен.

Марица подождала, пока Окул отойдет к своим людям, и подошла к Ратибору.

— Воевода, — обратилась она к нему. — Мне к себе в избу вернуться надобно. Дел у меня там невпроворот: травы заветные прибрать нужно, мази да снадобья подготовить. В овраге я всё истратила, а ежели завтра люди за помощью придут — чем я их лечить буду? Да и в доме прибраться надо, припасы свои заберу, хлеба принесу, а то сидите тут на пустых щах. В моей-то кладовой еще с прошлого лета сушеная ягода да сухари добрые остались.

Ратибор нахмурился. Он явно не хотел отпускать её одну, понимая, что его власть на холме крепка, а внизу, среди испуганных мужиков, — призрачна. Но он видел, что знахарка без своих трав чувствует себя обезоруженной.

— Твоя правда, Марица, — согласился он. — Окул! Дай двоих ребят. Пусть проводят её до порога и станут там в дозор. Головой отвечаете, чтобы ни один волос с неё не упал.

Марица благодарно наклонила голову. Двое молодых стрельцов в серых кафтанах, подхватив тяжелые бердыши, встали по обе стороны от неё.

— Иди, — добавил Ратибор, и в его голосе проскользнула скрытая тревога. — Солнце уже к закату клонится. Мы с Окулом будем здесь, на холме. Если почуешь неладное — подай знак.

Марица пошла вниз по склону, сопровождаемая звоном амуниции своих охранников. Она чувствовала, как под пылью всё еще пульсирует та самая вода — честная, неумолимая. Засуха ушла, но теперь деревня разделилась: для одних колодцы стали спасением, а для других — зеркалом, в которое страшно заглянуть. И Марица знала, что эта ночь в её родной избе принесет новые вести из леса, который больше не желал молчать.