Глава 14. Стук в притолоку

Сумерки опускались на Красный Дол медленно, словно нехотя. Густой, раскаленный за долгий день воздух намертво застаивался в низинах и между избами, принося с собой тяжелый запах речного ила, горькой пыли и сухой овчины. Марица шла по широкой деревенской улице, отчетливо чувствуя на себе десятки настороженных, полных суеверной злобы взглядов, сверкавших из-за наглухо прикрытых деревянных ставен. Люди молчали, не выходя за плетни, но это глухое молчание было тяжелее любого яростного крика. Сопровождавшие её стрельцы Игнатки шли по обе стороны, мерно громыхая тяжелыми бердышами и подкованными сапогами, и этот резкий железный звук в мертвой тишине веси казался кощунственным, погребальным.

Её родная изба на самом отшибе встретила хозяйку холодным, спертым и затхлым воздухом. Марица переступила порог, зажгла у притолоки лучину и замерла в нерешительности. Внутри всё было перевернуто вверх дном, и быт, который она годами бережно латала вместе с покойной бабушкой, теперь предстал в пугающем нагом разгроме. Лавки из лиственницы были грубо сдвинуты со своих мест, массивный дубовый ларь, где хранились запасы холстов, стоял распахнутый настежь. Тяжелые пучки сушеной ромашки, чистотела, зверобоя и мяты, что мирно висели под самым потолком, наполняя дом лесной свежестью, теперь валялись на земляном полу, безжалостно истоптанные грязными крестьянскими сапогами. Степан со своими испуганными мужиками, видать, лихорадочно искали здесь следы «колдовства», когда разъяренная толпа хотела поджечь терем Гордея на холме.

— Постойте в сенях, служивые, — тихо, но твердо бросила она стрельцам, не оборачиваясь. — Мне прибраться надобно, да сумку дорожную собрать. Дел невпроворот.

Она сделала шаг в глубь горницы. Дрожащий огонек лучины в железном светце выхватил из темноты подлинное бедствие. Старый сундук матери с её немногочисленной одеждой был вывернут прямо на пол: домотканые поневы и праздничные рубахи лежали вперемешку с сором. В уголке у печи белела просыпанная на сухую землю ржаная мука, смешанная с грязью, а рядом валялись осколки разбитой глиняной посуды — тяжелых горшков для каши и крынок. Запах пролитого скисшего молока смешивался с резким ароматом раздавленных ногами целебных корней.

Марица горестно вздохнула и опустилась на колени прямо в пыль, чтобы бережно собрать хотя бы уцелевшие, не тронутые грязью травы. Пальцы её бережно перебирали изломанные стебли лунницы и полыни, возвращая их в уцелевший берестяной туесок. В этой звенящей, сиротской тишине дома она вдруг отчетливо почувствовала, как мелко и ритмично гудит земля под её босыми ногами, передавая дрожь деревянному полу. Вода, только что вернувшаяся в глубокие жилы земли после ночного обряда в овраге, словно билась в невидимые подземные преграды, и этот гул отдавал в самое сердце знахарки.

Марица подошла к старому ткацкому станку в углу — мужики, слава Богу, не решились сломать его тяжелые дубовые станины, лишь сорвали несколько нитей основы, пахнущих старым льном. Она протянула руку, чтобы поправить челнок, как вдруг в небольшое слюдяное окно тихо, едва слышно постучали. Это не был уверенный стук путника или грозный стук ратного человека — скорее робкое, пугливое царапанье, будто ночная птица билась крылом в мутную слюду.

Марица осторожно подошла к окну и увидела в сумерках бледное, заплаканное лицо Дуняши.

— Впусти, Марица, Христа ради... — едва слышно прошептала девица, испуганно косясь на стрельцов, чьи широкие тени от бердышей отчетливо маячили в дверях сеней.

Марица знаком велела солдатам оставаться на месте, приоткрыла тяжелую дверь и впустила гостью. Дуняша юркнула внутрь горницы, как испуганная мышь, и замерла у притолоки, дрожа всем телом, хотя душный вечер за окном дышал тяжелым жаром.

— Марица, беда у нас великая... — Дуняша судорожно прижала руки к груди, прерывисто дыша. — Бабка Ненила пропала. Я к ней на подворье в сумерках пошла, думала — может, она водицы какой заговоренной или нашептанной даст моей больной матушке? Ваша-то вода из колодца больно «строгая» оказалась, я побоялась её маме давать после того, как Трофиму в избе Гордея потроха огнем обожгло. Думала, Ненила по старинке нашепчет чего полегче, помягче... А изба её настежь открыта, двери хлопают. Порог солью черной, четверговой посыпан, а внутри — тишина такая жуткая, будто и не жил в этом доме никто никогда.

Марица нахмурилась, убирая лучину повыше. Исчезновение Ненилы именно сейчас, когда «строгая правда» родниковой воды начала вскрывать старые раны и грехи Красного Дола, было самым дурным знаком из всех возможных.

— Может, старуха в тайгу ушла? — тихо спросила она. — За грибами ранними или кореньями подальше от ратных людей воеводы?

— Какие грибы в такую сушь, Марица? — Дуняша горько всхлипнула, утирая нос краем платка. — Она кузовок свой заветный, черный, что под лавкой в потаенном месте от чужих глаз хранила, с собой взяла. Мужики сказывали, видели, как она к лесу уходила, когда Ратибор-воевода еще Трофима в пятистенке допрашивал. Только шла она не похожей тропой, а прямо через глухой бурелом, к Чертову оврагу. И смеялась так... страшно, не по-человечески, аж у дозорных мурашки по коже. А на пороге её пустого дома я нашла вот это.

Дуняша медленно протянула руку, разжимая кулак. На её ладони лежал обрывок серой плотной ткани — точно такой же лоскут от кафтана воеводы Ратибора, что они нашли на кукле-скрутке в лесной чаще. Только этот кусок сукна был завязан в три тугих, мертвых узла и насквозь пропитан чем-то черным, липким, пахнущим старой, застоявшейся кровью и горелым мясом.

— Узел смерти, — едва слышно прошептала Марица, осторожно касаясь кончиками пальцев жесткой ткани. Кожу на её ладони тут же обожгло знакомым, ледяным могильным холодом, от которого рука невольно дернулась. — Она не просто сбежала в тайгу, Дуня. Она замкнула тот самый круг Нави, который мы ночью в овраге с Ратибором разомкнули. Ненила поняла, что «видящая» вода её грехи выдаст, и решила ударить первой, не дожидаясь воеводского суда.

В этот самый момент снаружи, со стороны холма, раздалось пронзительное, истошное конское ржание, полное дикого ужаса. Ржали и бились в путах кони Окула на подворье, у избы Гордея. А следом за этим звуком из-под земли донесся низкий, утробный рокот, от которого жалобно задребезжали уцелевшие стекла в маленьких окнах избы Марицы.

— Началось... — Марица резко выпрямилась, схватила свою дорожную сумку, лихорадочно скидывая в неё уцелевшие мешочки с солью, баночки с густой еловой живицей и сушеную полынь. — Дуня, беги к себе в избу немедля! Запрись на все дубовые засовы и не смей носа на улицу высовывать, пока солнце не взойдет! Вода правду открыла, да только древняя тьма этой правды испугалась и теперь выходит на свет, чтобы колодцы наши снова засыпать пеплом.

Она выскочила в прохладные сени к удивленным стрельцам, которые уже испуганно прислушивались к подземному гулу, крепче сжимая свои тяжелые бердыши.

— На холм! Быстрее! — скомандовала Марица воинам. — Воевода в опасности!

Они бежали во весь дух по пыльной, темной улице деревни, и Марица сквозь сумерки видела, как из мирского колодца у церкви — того самого, что должен был принести Красному Долу долгожданное спасение — начинает медленно подниматься густой, черный туман. Он не стелился по сухой земле, а стоял плотным столбом, закручиваясь в гигантскую воронку прямо под крестом. Ненила не просто ушла в лес — она оставила в деревне «ключ», который отпер двери тому, что спало на дне Мертвой пади веками.