Глава 21. Горький дым костра

Путь к границе Мертвой пади лежал через старые вырубки и низины, где туман цеплялся за копыта коней, словно пытался удержать всадников, не пустить в свои владения. Ехали вдвоем. Ратибор настоял, что отряд Окула должен остаться в Красном Долу: деревня, охваченная безумием «строгой» воды, была похожа на бочку с порохом, к которой уже поднесли фитиль.

Солнце, мутное и бледное, едва пробивалось сквозь серую хмарь. Воздух казался тяжелым, плотным, как несвежий холст. Марица ехала чуть позади Ратибора на невысокой гнедой лошадке, прислушиваясь к лесу. Её изрезанные ладони, густо смазанные живицей, ныли под чистыми повязками, но она старалась не подавать виду.

Воевода сидел в седле прямо, но Марица видела, как побелели его костяшки на поводьях. Черная метка под его рубахой жила своей жизнью — она дергала его плечо, заставляя Ратибора время от времени судорожно вдыхать сквозь зубы.

— Скоро сумерки, — Ратибор осадил коня на небольшой поляне, окруженной частоколом обгорелых сосен. — Дальше хода нет, лошади ноги переломают в буреломе. Здесь заночуем.

Он спрыгнул на землю, и Марица заметила, как он на мгновение оперся на седло, чтобы не упасть. Слабость, вызванная магической заразой, подтачивала его волю быстрее, чем любой враг.

— Огня не будет, — сказал он, когда они расседлали коней. — В этих краях свет — как зов для голодного.

— Будет, — мягко, но твердо возразила Марица. Она уже опустилась на колени у поваленного ствола березы, собирая сухую бересту. — Без огня ты до рассвета не дотянешь, Ратибор. Твое тело остывает, метка выпивает жар. Мне нужно сварить взвар из того, что я в сумке принесла, иначе завтра ты и на шаг не ступишь.

Она посмотрела на него снизу вверх. Её глаза, в которых отражалось серое небо, казались сейчас единственным живым пятном в этом мертвом лесу.— Я спряду дым, воевода. Никто его не почует и не увидит за версту. Моя мать учила меня, как прятать костер от лесных глаз.

Ратибор не стал спорить. Он тяжело опустился на расстеленный плащ, привалившись спиной к шершавому стволу ели. Его силы таяли. Пока Марица возилась с костром, он наблюдал за ней. Её движения были точными, лишенными суеты. Когда крошечный огонек лизнул сухие ветки, она не дала ему разгореться в полную мощь, а начала водить руками над пламенем, словно свивая дым в невидимые клубки. Дым не поднимался столбом, а стелился у самой земли, тая в траве.

— Откуда у неё была эта сила? — негромко спросил Ратибор, глядя на её тонкие пальцы. — У матери твоей. Прядильщицы не рождаются в каждой деревне.

Марица поставила небольшой медный котелок на камни.— Матушка говорила, что дар этот — как проклятие. Давным-давно, еще когда люди и лешие за одним столом сидели, в её роду была женщина, которая спряла нить между мирами. С тех пор в каждом поколении рождается одна такая. За ними охотились воеводы, их хотели заполучить князья... Мать бежала от войны. Она видела, как её сестрами латали дыры в крепостных стенах, как их силой заставляли путать тропы вражеским конницам. Она хотела для меня другой доли. Хотела, чтобы я была просто знахаркой, чтобы лечила коров и принимала роды.

Она замолчала, помешивая костяным ножом пахучее варево.— Но когда она умирала, она поняла, что мир не отпустит меня. Она дала мне это веретено и сказала: «Марица, никогда не пряди из ненависти. Нить, сотканая во зло, первой задушит ту, что её пряла».

Ратибор горько усмехнулся.— Мудрые слова. Мне бы их раньше...

Он замолчал, глядя на свои мозолистые ладони.— Я ведь тоже не всегда был таким... каменным. В Столице, в моем первом полку, я верил, что каждое слово государя — истина. Пока мне не велели сжечь деревню, которая не смогла вовремя платить подать. Там были такие же бабы, такие же дети... Я отказался. Сказал, что воюю с врагами, а не со своими. Вот тогда-то воевода Волков и вспомнил, что мой род — древний, но обедневший. Назвал меня изменником, а когда я в темнице ждал плахи, он пришел сам. Привел с собой человека в черном капюшоне. Тот приложил раскаленное железо к моему плечу... но оно не обожгло. Оно вошло внутрь, как живое. Волков смеялся и говорил: «Теперь ты наш, Ратибор. Тьма в тебе найдет свой дом».

Марица подошла к нему с кружкой горячего взвара. Запахло медом и горькой хвоей.— Они ошиблись, — тихо сказала она, присаживаясь рядом. — Тьма в тебе дома не нашла. Она грызет тебя, потому что ты ей сопротивляешься. Если бы ты был их — ты бы не чувствовал боли.

Ратибор взял кружку. Его пальцы на мгновение коснулись её руки. Тепло её кожи показалось ему сейчас дороже любого золота Столицы.— Ты — единственная, кто не боится этой боли, Марица.

В лесу заухала сова, и этот звук показался им предупреждением. Марица поплотнее закуталась в платок.— Спи, Ратибор. Огонь догорит, и я закрою нас туманом. Ни одна тварь не найдет этот холм до зари.

— Мы будем спать по очереди, — привычно отозвался он, но глаза его уже закрывались.

Они лежали под общим плащом, разделенные лишь узкой полоской земли, но связанные незримым теплом. В эту ночь лес вокруг них глухо ворчал, ветви скреблись друг о друга, подражая человеческим голосам, но невидимая сеть, сплетенная Прядильщицей, держалась крепко. Нить верности, завязанная на косе Марицы, еще не развязалась, но сегодня она впервые натянулась, звеня от близости двух одиноких душ.