Глава 28. Шепот под кожей

Лосиный лог остался позади, затянутый трупным туманом и криками воронья, слетевшегося на свежую поживу. Лошади, чуя запах крови и мокрого железа, шли тяжело, поминутно оскальзываясь на каменистой тропе, которая теперь круто забирала вверх, в предгорья.

Ратибор не сводил глаз с Марицы. Она ехала, низко опустив голову, и её тонкая фигура в сером дорожном плаще казалась совсем хрупкой на фоне суровых стрельцов. Воевода видел, как она прячет ладони в широкие рукава, и этот жест тревожил его сильнее, чем возможная погоня за спиной.

— Привал у Гремячего ключа! — скомандовал Одоевский, указывая на скалистый выступ, из-под которого выбивался пенистый поток воды.

Ратибор первым спрыгнул на землю и подошел к лошади Марицы. Он не стал ждать, пока она спустится сама — просто обхватил её за талию и бережно снял с седла. Она была холодной, как лед, а в глазах застыла странная, отсутствующая поволока.

— Марица, посмотри на меня, — негромко сказал он, удерживая её за плечи. — Что произошло там, в логу? Я видел, как рухнул всадник... Это не было случайностью.

Девушка вздрогнула, и взгляд её наконец сфокусировался на его лице. Она медленно вытянула руки, разжимая повязки. Ратибор подавил вздох ужаса: черные пятна на её ладонях стали ярче, они пульсировали, и от них к кончикам пальцев тянулись тонкие, как паутина, темные жилки.

— Это не моя сила была, Ратибор, — прошептала она, и голос её дрожал. — Когда он замахнулся... я не пряла нить. Я просто захотела, чтобы его не стало. И тьма внутри меня ответила. Она ждала этого приказа. Она... она вкусная, Ратибор. Холодная и сладкая, как родниковая вода в зной. Я боюсь, что если сделаю так еще раз, то не захочу возвращаться.

Воевода сжал её руки, не обращая внимания на ледяной холод, который тут же пронзил его собственные ладони.— Слушай меня. Ты спасла нас. Ты не Ненила, ты не Хозяин. В тебе есть свет, который эта грязь никогда не погасит.

Но Марица лишь покачала головой. В её мыслях, перекрывая голос Ратибора, начал рождаться иной звук. Низкий, рокочущий бас, который она уже слышала в часовне.

«Зачем ты борешься, маленькая пряха?»— шептало где-то под кожей. —«Посмотри на него. Он — воин, его руки по локоть в крови. Он понимает силу удара лучше, чем силу созидания. Стань моей, и тебе не придется больше прятаться. Ты будешь не латать мир, а перекраивать его по своей воле».

— Он говорит со мной... — выдохнула Марица, прижимаясь лбом к холодному нагруднику Ратибора. — Хозяин. Он здесь, совсем рядом.

Князь Одоевский подошел к ним, придерживая раненое плечо. Его лицо за последние часы осунулось, став серым от потери крови, но глаза горели фанатичным блеском.— Мы на святой земле, — глухо произнес он. — Камни монастыря уже близко, они щитом стоят против Нави. Хозяин бесится, потому что здесь его власть кончается. Ратибор, готовь коней. Если мы не поднимемся на плато до заката, тени заберут её прямо из твоих рук.

Они снова двинулись в путь. Тропа превратилась в узкий карниз над пропастью. С одной стороны — отвесная скала, поросшая сизым лишайником, с другой — бездна, из которой поднимался густой серый морок.

Ратибор ехал последним, прикрывая тыл. Он чувствовал, как его собственный шрам на плече, давно заживший и чистый, начинает поднывать. Не от проклятия — от сочувствия. Он понимал, через что проходит Марица. Он сам жил с этим холодом месяцы, но у него была сталь и молитва, а у неё — лишь тонкая нить души, которую тьма пытается превратить в удавку.

— Вижу ворота! — крикнул Окул.

Впереди, на самой вершине скалы, выросли массивные стены из дикого камня. Они не были похожи на богатые столичные монастыри с золотыми маковками. Это была крепость, грубая и надежная, вросшая в гору так прочно, что казалась её продолжением. У ворот стояла одинокая фигура в черной рясе, опирающаяся на посох.

Марица почувствовала, как шепот в голове сменился яростным визгом, а потом внезапно оборвался. Она судорожно вздохнула, хватаясь за воротник плаща.

— Мы дошли... — прошептала она, теряя сознание прямо в седле.

Ратибор едва успел подхватить её, когда конь остановился перед старцем. Тот поднял глаза — ясные, пронзительно-голубые на лице, темном от солнца и ветров.

— Привел-таки, — сказал старец, глядя на воеводу. — Кровь и пряжу привел под мой кров. Заноси, воин. Но знай: за порогом этого дома тебе придется отпустить её руку. Здесь судит не сталь и не закон, а совесть самой земли.

Ратибор вошел в монастырский двор, неся Марицу на руках. Окул и стрельцы остались снаружи — старец жестом запретил им входить. Даже князь Одоевский склонил голову и замер у притолоки. Здесь, на высоте птичьего полета, начиналась последняя глава их борьбы с тем, что родилось в Мертвой пади.