Глава 39. Шаг в сторону

Лес за трактиром «У трех дорог» был старым, побитым ветрами и заваленным трухлявым валежником. Лошади шли тяжело, поминутно проваливаясь в скрытые под мхом ямы. Позади, сквозь густое сплетение ветвей, всё еще были видны огни факелов — погоня не отставала. Гвардейцы Волкова знали эти места не хуже Окула, и они не собирались давать изменникам уйти.

Ратибор ехал последним, то и дело притормаживая Бурана и прислушиваясь к лесу. Шрам на его плече теперь не просто грел — он жег кожу, словно живой уголь. Воевода чувствовал: Марица сейчас там, в Мертвой пади, стоит на краю своей бездны. И это чувство давало ему силы, которых не могло дать ни одно лекарство.

— Стой, — негромко приказал Ратибор, нагоняя Одоевского и Окула в глубоком овраге.

Всадники замерли. Кони тяжело дышали, выпуская клубы пара в холодный ночной воздух.

— Они окружают нас, — Ратибор спрыгнул на землю, прижимая ладонь к шее Бурана. — Если пойдем так и дальше, они прижмут нас к реке у брода. Там открытое место, нас перестреляют как куропаток.

— Что предлагаешь, батюшка? — Окул вытер окровавленный лоб. В стычке в трактире ему задели бровь, и теперь глаз заливало красным.

Ратибор достал из-за пазухи тот самый кожаный кошель с золотым перстнем. Он посмотрел на него мгновение, а затем протянул князю Одоевскому.

— Возьми, князь. Ты знаешь тайные ходы в Кремль. У тебя есть люди в личной охране государя. Ты довезешь это золото и расскажешь всё: и про измену Волкова, и про литовцев у границы, и про то, что творится в Красном Долу.

Одоевский нахмурился, не спеша брать кошель.— А ты?

— А я уведу их за собой, — Ратибор криво усмехнулся. — Я Волчий, князь. Они чувствуют мою кровь. Они пойдут за мной, думая, что перстень у меня. Я уйду к Каменным грядам, там бурелом такой, что и пешему не пройти, не то что конному отряду. Я запутаю их, дам вам время.

— Это самоубийство! — рявкнул Окул. — Я тебя не брошу, воевода!

— Это приказ, десятник! — Ратибор схватил Окула за плечи, встряхнув так, что у того клацнули зубы. — Если вы не довезете улитку до рассвета, Волков объявит нас разбойниками и сожжет Красный Дол дотла, чтобы замести следы. Ты хочешь, чтобы Марица сгорела? Ты хочешь, чтобы Дуняшу и детей в деревне Навь сожрала?

Окул замер. Имя Марицы подействовало на него сильнее любого окрика. Он медленно опустил голову, сминая в руках поводья.

— Береги его, Окул, — Ратибор вложил кошель в руку Одоевского. — Довези его живым. И правду довези.

Князь Одоевский спрятал перстень за пазуху и крепко сжал руку Ратибора.— Я клянусь честью своего рода, сынок. Если я не дойду — значит, меня уже нет в живых. Встретимся в Столице.

— Или в Нави, — тихо добавил Ратибор.

Он дождался, пока товарищи скроются в темноте, уходя по дну оврага в сторону старой гати. Только когда стук копыт их коней окончательно затих, Ратибор вскочил в седло Бурана.

— Ну что, брат, — он потрепал жеребца по загривку. — Потанцуем напоследок?

Он не стал прятаться. Напротив, Ратибор выехал на открытый гребень холма, где лунный свет заливал редкие сосны. Он достал саблю и с силой ударил ею о щит, притороченный к седлу. Звон разнесся над лесом, перекрывая шум ветра.

— Эй, псы Волкова! — закричал он, и голос его эхом покатился по низинам. — Ищите меня?! Я здесь! Идите и возьмите свою смерть!

Внизу, в подлеске, засуетились тени. Послышались ответные крики, топот коней начал смещаться в его сторону. Волковские гвардейцы, почуяв «главную добычу», бросили след Окула и Одоевского, стягиваясь к холму.

Ратибор пустил Бурана в галоп прямо в гущу леса, в сторону Каменных гряд. В его груди теперь не было страха. Там билось тепло Марицы, её нить, которая тянулась сквозь версты, сквозь тьму и сквозь саму смерть. Он знал: пока он скачет, пока он дышит, он отвлекает беду от неё.

А в это время Марица в Мертвой пади опускала Ловушку для ветра в бездну, и её пальцы уже горели от первого прикосновения к Древней Обиде.