ГЛАВА 30, в которой невольно вспоминается набившая оскомину фраза, что «жизнь – это театр»
Театр был полон. Со всего поместья в танцевальный зал стащили мебель, дающую хоть какую-нибудь надежду пристроить на ней седалище, и теперь зал выглядел достаточно эклектично: рассохшиеся колченогие табуретки с кухни соседствовали с изящными бархатными креслами, а в задних рядах можно было даже заметить шезлонги с высокими спинками. Сцену сколотили из досок, положив подпорки на ткань, чтобы не поцарапать драгоценный паркет. Кулисы, где прятался второй вход в зал, были обозначены несколькими ширмами, одной из которых и была та самая, с фривольно полунагими красавицами, мозолившими много лет глаза графини. Зато занавес, за которым была слышна последняя возня и торопливая ругань полушепотом, был роскошен: настоящий итрайский шелк, белый в красную полоску. Шак, покосившись на него, сначала порозовел, словно припоминая какое-то давнее событие, но потом приосанился и заметил Саю:
– А ведь бравильный был выбор! Серая барусина не сботрелась бы так нарядно.
– Угу, – согласился Сай. – А главное: «красно-белые полосы напоминают карамель. При виде этой ткани людей должно охватить чувство радости, ощущение праздника и даже ожидание чуда! Особенно женщин. А если женщины будут в хорошем настроении, то их спутники тем более».
Сай говорил так, как будто цитировал кого-то, и его голос подрагивал от едва сдерживаемого смеха. Лисси, выслушав эту цитату, первоисточник который был ей неизвестен, потерла кончик носа и воскликнула:
– А ведь точно! Надо было мне открыть здесь маленькую палатку. Продавать сладкое в антракте.
– Угомонись! – простонала Хелли. – Вшивый о бане, каторжник о побеге, а Лисси Меззерли о пирожных. Дай мне хоть ненамного передохнуть от прилавка.
– Ну, совместила бы приятное с полезным, – чуть смутилась Лисси и бросила украдкой взгляд на Сая, но тот только улыбался, слушая перепалку подруг.
В первый, самый почетный ряд сел граф (на самом краю, потому что ему надо было время от времени уходить, чтобы проделывать магические манипуляции), графиня, Сай, рядом с ним села Лисси, за ней Хелли, не слишком довольная тем, что рядом с ней оказался Шак, время от времени трубно сморкающийся в платок, дальше уселись Мэгги и Анни, а на другом краю сидел мэр.
У Мэгги было надменное и трагическое лицо. Шак, попытавшийся обменяться с ней парoй невинных восторгов по поводу предстоящего спектакля, был взглядом сметен с вершин самодовольства и подвергнут остракизму, после чего предпочел дожидаться начала представления молча, лишь иногда заставляя сидящих рядом девушек подскакивать на месте от неожиданно раздающегося под ухом звука носовой трубы.
Но вот все зрители расселись, слуги прикрутили фитили ламп,и занавес, вначале слегка застряв, после чьих-то приглушенных, но экспрессивных высказываний все же пополз и открыл сцену. Зрители ахнули и зааплодировали. Графиня нашла в темноте руку мужа и пожала ее. Граф переплел их руки и, довольный, откинулся на спинку кресла.
Вид и впрямь был фантастическим. Сцена представляла собой заснеженный лес, где за сумрачными елями открывался романтический вид на горы и лепящийся к пропасти грозный замок. Разумеется, никакие декорации, никакая вата или блестящая канитель не могли бы даже приблизительно создать подобный эффект. Свет настоящей луны, заглядывающей в высокие окна бального зала, был магически усилен и заливал серебром сугробы и стоящую под деревом девушку в роскошном, сверкающем фальшивыми драгоценностями платье. Возможно, платье больше бы подошло для жаркого климата, поскольку сложно было вообразить, как человек выжил бы в нем больше минуты в зимнем лесу, но зрители снисходительно отнеслись к этой условности. Актриса – а именнo застигнутая вчера супругами во время репетиции в прихожей брюнетка – взметнула длинными распущенными волосами и, обратив лицо к луне, патетически заломила руки:
– Луна, лишь ты осмелилась пролить
Свет милосердный на мои страданья…
Публика обратилась в слух. Зрители поопытней и поначитанней знали, что принцессу бросили в лесу по приказу жестокосердной мачехи, чтобы принести в жертву местному кровавому богу, но мучиться и мерзнуть ей осталось недолго, потому что вот-вот появится герой драмы и спасет несчастную. Неискушенная литературой часть зала просто сосредоточилась на происходящем, чтобы понять, откуда ноги растут и зачем эта дуреха шастает то ли в ночнушке, то ли в пеньюаре по пояс в снегу. Спектакль пошел своим чередом.
Графиня, не раз видевшая данный образец классики в более прили… профессиональном исполнении, смотрела вполглаза. Гораздо большее удовольствие ей доставляло тайком наблюдать за лицами сидящих в первом ряду зрителей. Они все были юны, и ещё не утраченная непосредственность не позволяла им скрывать свои чувства.
Одухотворенное лицо Хелли в свете луны казалось лицом небесной феи, случайно занесенной на грешную землю, где ей в наказание дали фартук и кондитерские щипцы, а в родство судимого дядюшку. Ее темные глаза вспыхивали, а губы иногда шепотoм вторили стихам классика. Хелли не отвлекало от представления даже шебуршание Шака, который ежеминутно подносил платок то к нoсу, чтобы осушить его, то ко рту, дабы скрыть тщательно подавляемую зевоту.
Лисси с возбуждением пеpеводила глаза с одного актера на другого, а в волнительных местах пьесы обращала взгляд к Саю, как будто желая пoделиться с ним своими переживаниями. И надо сказать, она почти всегда находила живой отклик, потому что Сай гораздо чаще смотрел на свою соседку, чем на сцену. В самый переломный момент Лисси машинально схватила Сая за руку и не отняла ее до конца действия, видимо, позабыв о своей оплошности, чем не преминул воспользоваться молодой человек,так и не возвративший конечность хозяйке до антракта.
Это не ускользнуло от глаз Мэгги. Графиня даже залюбовалась лицом девушки, выражающим быстрo сменяемую гамму чувств: от оскорбленного презрения до жгучей зависти и ревности.
Лицо Анни, откинувшейся на спинку кресла, терялось в тени, и графиня не могла его рассмотреть. А нисс Дрэггонс уже через десять минут после начала представления сложил руки на животе и прикрыл глаза, пользуясь располагающим к отдыху полумраком зала.
Первое действие драмы благополучно шло по накатанной. Зимний лес после краткосрочного закрытия занавеса сменился на не менее зрелищный вид – интерьер рыцарского замка, где тот самый Лен, о болезни которого вчера сокрушалась брюнетка, смог хриплым голосом поведать о любви своей избраннице. Надо сказать, что далось ему это нелегко, и он даже пару раз пустил петуха, но зрители отнеслись к этому так же благосклонно, как и к странному одеянию главной героини.
Когда по окончании первого акта актеры вышли вперед и поклонились, публика разразилась бурными овациями и криками «браво». Лисси едва не отбила ладоши, хлопая покрасневшей от удовольствия сестре и ее труппе. Все задвигали стульями и зашуршали, вставая, чтoбы размять ноги.
– Игра актеров из рук вон плоха. Я с трудом заставляла себя не хохотать над этим жалким паясничеством, - громко заявила Мэгги, проходя мимо Лисси и ее друзей. - Костюмы – пошлая безвкусица и жуткий ширпотреб, пошитый криворукой дилетанткой. Если бы не великолепный антураж, который создал его сиятельство, смотреть было бы абсолютно не на что. Не правда ли, Анни?
Бледная Анни, подавленно кивнув, пошла вслед за своей покровительницей. Хелли насмешливо посмотрела им вслед.
– Кому-то зависть не дает жить спокойно, – тихо пропела она.
Мэгги взмахнула золотистыми локонами, но оставила шпильку без внимания. Шак лишь страдальчески протрубил в свой платок и заметил:
– Брекрасдная бьеса. Очень хорошо харакдеризующая женщин. И если вы сбросите беня…
– Обойдусь без ваших откровений в отношении своего пола, – высокомерно отказалась Хелли и отвернулась от Шака. – Как вам пьеса, ваше сиятельство? – обратилась она к графине. – Не правда ли, Уилдер Голдскрим – гений, чьи творения не могут оставить никого равнодушным?
Графиня согласно кивнула и с улыбкой покосилась на мэра, который обескураженно оглядывался по сторонам и моргал глазами, только сейчас приведенный в чувство аплодисментами и грохотом отодвигаемых стульев.
Уинтер заметила, как Сай украдкой всунул в руку Лисси какой-то листок бумаги. Девушка смутилась, отошла в сторонку и, быстро прочитав написанное, согласно закивала головой. Ρумянец залил ее щеки. Лисси извинилась и побежала искать привезенный на представление букет, который слуги обещали поставить на время в воду. Любопытство терзало графиню недолго, потому что через пару минут Сай, улучив мoмент, тихо спросил у нее:
– Тетя, я хотел бы после представления показать Лисси нашу оранжерею. Там как раз сейчас зацвел декабрист, - и Сай снял очки, чтобы протереть их.
– Разумеется, дорогой, – поддержала его Уинтер. - Такое редкое зрелище нельзя пропустить. Ты меня хотел попросить, чтобы я развлекла на это время родителей Лисси?
– Да,тетя, - просиял Сай. – Если вы будете так любезны.
– Разумеется, – наклонила голову графиня.
Всю вторую часть представления Уинтер почти прослушала, погруженная в свои мысли. Она думала о том, как быстро растут дети, о грусти расставания с ними, но и о той радости, которую они доставляют своим взрослением. И эта радость перевешивала все реальные и гипотетические огорчения. Жизнь неслась вперед, не подстраиваясь ни под чьи страхи и колебания. Жизнь менялась почти так же быстро, как и события на сцене. И жизнь была намного волшебней самой интересной драмы Уилдера Голдскрима. Не в обиду будь сказано классику.
– Кажется, «рыжеволосая причина» победила, – шепнула Уинтер мужу, и тот блеснул ей улыбкой в ответ.