Глава 35

Голова кружилась, а ещё вдобавок в доме было жарко, как в самой печи. Но то и к лучшему, пирог быстрее подоспеет, обед ведь не за горами уже.

Тесто из квашни булькало и пузырилось, так и просилось в печку. Эх, видела бы меня сейчас нянюшка, как я ловко со скалкой управляюсь.

Пестрянку положила на стол и в меня тут же, словно издеваясь, вперился её стеклянный глаз.

– Ты меня не разжалобишь, я тебя всё равно съем, – нашла у бабушки Гаты тесак побольше, да как рубанула. Я уж и той стороной и этой, пилила её пилила, еле голову отсекла. На хвост уж сил не осталось. Да и надобно ли? Вот папенька любил жареные рыбёшки с хвостами кушать, значит съедобные они.

Ковырнула ногтём чешую, крепко держится, зараза. Сдирать? Не сдирать? Решилась-таки, подумав, что чешуя внутри пирога будет не самым приятным сюрпризом. А чтоб она во все стороны не летела, я взяла пустую квашню, сунула в неё рыбину, да сама склонилась сверху. Чешуя гадкая облепила кадушку, норовила влезть и в рот, и в ноздри. Глаза приходилось всё время зажмуривать, чтобы не рисковать остаться совсем без них. Под конец у меня всё лицо было в чешуе, а волосы блестели как невод переполненный, деревянная кадушка сияла как яхонт, зато изба чистая. Ловко я придумала!

Ополоснула то, что осталось от пестрянки, в ведёрке и уложила в тесто, как младенца в люльке запеленала. Из теста и косички сплела и маковки, не пирог, а каравай самый настоящий.

Подхватила красоту свою ухватом и сунула в самое пекло, на раскалённый под. И ничего тут сложного! Так в раж вошла, решила за самовар взяться, чтобы руки беспокойные занять. Уж травки я заваривать умела, этой науке у Людмилы охотно училась. Знала, что для бодрости подойдёт, а что наоборот для истомы, что при болезни лучше пить, чем горечь полезную перебить.

Я уж почти закончила, как до меня паршивой змеёй дошёл едкий запах. Втянула его носом и тут же закашлялась. Ну, пестрянка, от тебя и дохлой одни беды!

Распахнула ставни пошире, ухватом подхватила чугунок, над которым клубился чёрный дым, и вытащила наружу. За этим занятием меня Гата и застала, так не вовремя воротившись. Обвела взглядом избу, пытливо заглянула в квашню полную чешуи, втянула носом чад и закашлялась.

– Ах ты ж, кха-кха, змея безрукая, кха-кха, я её обогрела, кха, выходила, кха, – от частого кашля у старушки даже слёзы выступили на глазах. Но это ей не помешало нащупать метёлку и схватить её за коренок. – Ну я тебя, кха!

Я бросила ухват и отскочила назад. Думала, грохнется, ан нет, прикипел к чугунку что ли. Едва видя перед собой хоть что либо, старушка ловко взмахнула метёлкой. Не отскочи я назад, мне точно худо бы пришлось. Ухват дрогнул от удара хозяйки, чугунок обиженно загудел и опрокинул на деревянный пол своё содержимое. Что смог, конечно, потому как корка пирога пригорела к нему намертво.

К едкому запаху дыма добавился аромат печёных рыбьих потрохов. От одного этого запаха у меня нутро ходуном заходило. Лучше б уж меня метлой по голове огрели.

– Не серчайте, бабушка, – взмолилась, прикрывая рот рукой.

– Ой, лихо то какое, – заголосила Гата. – Ну погоди, кха, я до тебя, кха, доберусь!

Чудом проскочив мимо старушки, я шмыгнула в сени, оттуда на улицу. За мной с грохотом вылетели в проулок испорченная квашня, ведёрко из-под пестрянки, а следом и чугунок. Хорошо хоть, не сама хозяйка с ухватом наперевес.

Подняла с знахаркин скарб с землицы, да поплелась к колодцу. Может, отмою, воды нанесу, и простит меня. Мне идти больше некуда.

Руки в кровь стёрла, пока пыталась пирог отодрать от чугуна. А уж какая вонь от квашни стояла!

– Ты бы песком попробовала, хозяюшка, – рядом присел шустрый Игнат.

– А вот этому у питьевого колодца точно не место, – это уже Макар подхватил квашню со всем её злосчастным содержимым и унёс прочь.

– Не бойся, в отхожую яму выльет.

Эх, а я бы и не догадалась.

С их помощью я быстрее управилась. Уже идти на поклон к бабушке собралась, как Макар опять всполошился.

– Погоди, я сейчас, – схватил квашню и побежал по проулку, пока в дом с ярко-зелёными ставнями не вскочил. Вернулся уже с закваской, так он назвал небольшой шматок теста на донышке.

– Спасибо вам большое, – поклонилась в ответ так низко, как ещё никому в жизни не кланялась.

– Давай донесём?

– Нет, – упрямо мотнула головой. – Мне самой надо.

Я всё испортила, мне и ответ держать.

Ставни в избе Гаты были прикрыты, из трубы клубился серый дымок, словно и не было тут погрома. Когда я пошкреблась в дверь и осторожно заглянула внутрь, Гата сидела за столом перед самоваром.

– Явилась, не запылилась, – усмехнулась знахарка.

С понурой головой я перешагнула порожек, поставила на стол чистый чугунок, квашню обратно в уголок, да прикрыла плетёнкой.

– Знаешь, дома было принято в приданое закваску передавать, от матери дочери передавался хлеб, а с ним и очаг семейный. И хоть не подарила я миру дочерей, а всё думала, может невестке отдам.

– Простите, что я всё испортила. Я не знала, – шмыгнула носом, растрогавшись.

– Нечего тут портить, – Гата махнула в сторону угла с квашнёй рукой и пригласила меня за стол. – Я свою мать уж и не помню, рано она меня сиротой оставила, не успела дать ни совета, ни приданого. А с невестками, как видишь, тоже не сложилось. Давай узвар пить, вот уж он хорош у тебя получился.