Глава 14

Дания

На остаток дня Рус закрывается. Или ведет себя как обычно? Точнее, так, как это было в начале. Мне казалось, что мы сблизились, пока вынужденно проводили время вместе. А вечер на площадке под мостом вообще вывел нас на новый уровень взаимоотношений. Так я думала. Наивная дура.

Потому что сейчас я сижу и смотрю, как Капралов с непроницаемым лицом листает ленту соцсетей, развалившись на стуле. Он все время рядом, держит за руку, иногда целует меня в щеку или коротко в губы – так, чтобы это видели одноклассники. И снова сухо, сдержанно и совершенно безо всяких эмоций. Так я чувствую.

Когда в класс заходит учитель, Рус нехотя откладывает смартфон, открывает тетрадь. На меня не смотрит. А я сама себе напоминаю щенка, который сидит в ожидании если не ласки, то хотя бы доброго слова от хозяина. И в эту точку я пришла сама.

Интересно, стоит ли моя спокойная жизнь в школе таких эмоциональных качелей? Потому что я вот-вот начну крутить солнышко, а с вестибуляркой у меня так себе.

Записываю тему урока и в какой-то момент так падаю в свои эмоции, что продираю стержнем лист бумаги.

Руслан накрывает мое запястье рукой и, дождавшись, когда я вскину на него взгляд, шепчет:

– Ты в порядке?

– В полном!

Я вырываю страницу и отшвыриваю ее в сторону. Физик, стоя у доски, оборачивается и награждает меня красноречивым взглядом.

Округлив глаза, пожимаю плечами, делая вид, что раскаиваюсь.

– Точно? – снова шепчет Капралов.

Я пододвигаю к себе испорченный лист и пишу «Точно!». Он читает и хмыкает. Что-то пишет мне в ответ.

«Ты злишься?»

«Начну, если ты продолжишь спрашивать».

«Врешь, птичка. Ты уже начала».

Я с раздражением заметаю страницу под свою тетрадь. Не собираюсь дальше продолжать бессмысленный диалог. У волчонка плохо выходит прикидываться наивным корги. Как будто не понимает, что я эмоционирую из-за него! Он, хоть и разговаривает как пацан с района, но сам точно не дурак.

***

Мы отсиживаем последний урок и вместе идем до моего дома. Когда отходим достаточно далеко от школы, я разнимаю наши ладони и сую руки в карманы теплого бомбера. Достаточно с меня на сегодня.

– Ты чего? – спрашивает Капралов со смешком.

– Ничего.

– Мне семнадцать, но я уже догнал, что, когда девочки говорят «все в порядке», это максимально далеко от правды.

– Рус, – я вздыхаю, – классно, что ты такой умный и опытный в общении с женщинами, но…

Он закатывает глаза:

– Началось.

– Что началось?

– Да что ты тыкаешь мне постоянно какими-то неведомыми женщинами?! Мы что, с тобой женаты?!

Я почему-то чувствую чудовищную обиду. Горло перехватывает спазмом, а на глазах выступают слезы. Только бы не разрыдаться!

Часто моргаю и отворачиваюсь. Он мне ничего не должен. Подумаешь, поцеловались. Ну, сказал он, что ему понравилось, и что с того? Мы действительно не в браке. Хоть я и лучше остальных знаю, что для некоторых людей и это совсем не показатель.

– Дань…

Я перевожу дыхание и стараюсь улыбнуться:

– Все в порядке. Правда. Знаешь, тут уже не так далеко до моего дома, давай я сама дойду.

– Мне не сложно.

– Я знаю. И мне тоже. Мы действительно не женаты. – В карманах куртки впиваюсь ногтями в ладони. – И даже не в отношениях. Спасибо, что помогаешь. До завтра.

Разворачиваюсь и иду в сторону дома. Понимаю, что вот-вот расплачусь, поэтому сжимаю кулаки сильнее. В груди все как-то неприятно ноет.

– Дань! – Рус догоняет и пытается взять за локоть, но я сбрасываю его руку.

– Не надо.

– Чернышевская, да че ты меня качаешь?!

– Я?! – Останавливаюсь как вкопанная и смотрю на него в изумлении.

Капралов, кажется, эмоций в моем взгляде не выдерживает и отворачивается.

– Это ты меня качаешь, Руслан! Причем на эмоциональных качелях и очень лихо!

– В смысле?

– Ой, давай без этого. Сначала целуешь, потом делаешь вид, что ничего не было. Потом говоришь, что тебе понравилось, и снова закрываешься. Что там у тебя, избегающий тип привязанности? Травмы прошлого? Я это все не вывезу!

– Я и не просил, – огрызается он.

– Так, может, стоило бы?

Рус, наконец, снова смотрит мне в глаза. Во взгляде такая мука, что я сама вдруг задыхаюсь от боли. Это даже хуже, чем когда порезался кухонным ножом.

Тьма в его глазах разливается за пределы радужки и течет прямо мне в душу. Приоткрыв губы, рвано вдыхаю. Волчонок мой… Что же с тобой сделали?

Забывшись, достаю руку из кармана и протягиваю ему ладонь. А на ней бордовые отметины от моих ногтей. Мы оба пялимся на эти полукруглые следы, которые буквально кричат о моих эмоциях.

Руслан берет меня за руку и нежно проводит по ним большим пальцем. Я вдруг думаю, что нам просто нужно друг друга пожалеть.

Мне хочется что-то сказать, может, как-то отшутиться, но слова отчаянно мне сопротивляются.

А потом я вижу, как на парковку перед жилым комплексом, у которого мы стоим, заезжает синяя иномарка. У нее красивый глубокий цвет и знакомые номера.

Я вся деревенею. Ну почему именно сейчас?!

Не в силах отвести глаз, смотрю, как с водительского места выходит высокий мужчина в дорогом пальто. Открывает заднюю дверь, ныряет в салон и достает оттуда автолюльку с младенцем. Говорит что-то жене, которая в это время достает их второго ребенка. Ему года три, насколько я помню. Какой-то смешливый пацан в ярком осеннем комбинезоне.

– Вы знаете, как там тесно? – стонет девочка моего возраста, выбираясь вслед за ними.

Ей тесно в дорогой тачке между двух детских кресел, а мне становится тесно в собственном теле.

Руслан мое состояние видит. Оборачивается и быстро оценивает семью, в то время как никто из них нас не замечает. Слишком заняты собой.

– Кто это? – спрашивает Капралов.

Открываю рот, но звука нет. Я делаю глубокий вдох, прочищаю горло и совершаю вторую попытку выдавить из себя:

– Мой отец.

Руслан смотрит на их дом, потом летит взглядом к моему. Между ними метров двести.

Мне наконец удается собраться. Изгибаю губы в каком-то подобии усмешки и поясняю:

– Да. Не так уж далеко ушел.

– Вы общаетесь?

– Нет.

Тогда Капрал обхватывает мою ладонь крепче и ведет за собой. Не позволяет обернуться и смотреть, как семья с картинки идет к своему подъезду. Я послушно плетусь за ним. Смотрю под ноги. Отмечаю, что мелькающие на фоне асфальта кеды наблюдать гораздо приятнее.

У подъезда Руслан говорит:

– Мне нужно в центр, птичка. Ты будешь в порядке?

– Конечно. – Стараюсь скрыть откровенное вранье за улыбкой. – Я не первый раз его встречаю.

Он кивает. А потом вдруг привлекает к себе и крепко меня обнимает. Я прижимаюсь щекой к его куртке и зажмуриваюсь. Наслаждаюсь теплом и беззастенчиво забираю все, что он может дать мне в этот момент.

Потом Капрал чуть отстраняется, четырьмя пальцами обхватывает мою шею, а большим давит на подбородок, вынуждая поднять голову. И целует. Очень нежно он касается моих губ, и с первой секунды я чувствую, что это совсем другая ласка. Не как было в школе сегодня и даже не так, как случилось вчера вечером. Мы целуемся мягко, чутко, очень бережно. Жалеем друг друга.

Мои качели делают полный оборот. Пусть в следующее мгновение полечу вниз, сейчас мне достаточно того, что я на пике.

Рус целует меня в уголок губ, в щеку, в висок, последний раз касается губами моего лба.

Говорит:

– Я не знаю, что такое избегающий тип привязанности, но травмы прошлого у меня точно есть.

– У меня тоже есть немножко…

– Я понял, птичка.

– Иди, а то опоздаешь.

Проверив время на телефоне, Капралов кивает и оставляет меня. Еще с полминуты я смотрю за тем, как он уходит. Изучаю широкие плечи, три полоски на рукавах, позволяю себе оценить и крепкие ягодицы. Никто ведь все равно не видит. Его фигура – идеальный перевернутый треугольник.

Мне жаль, что он уезжает. Но вместе с тем я ощущаю какое-то больное удовлетворение от этого. Они ведь все всегда уходят, разве нет? На несколько часов, на день, навсегда. Я ведь это точно знаю.

Когда Руслан скрывается за соседним домом, я наконец достаю из рюкзака ключи. Поднимаюсь домой, скидываю кеды, остальные вещи бросаю прямо у порога. Иду в кухню, вытаскиваю из подставки самый маленький нож. Мы с мамой наточили весь набор вчера, я знаю, что лезвие острое. Прислоняю его к коже на большом пальце и ощутимо надавливаю. Я знаю, где грань, поэтому торможу в нужный момент. Прикрываю глаза и пытаюсь прояснить мысли.

Кручу в голове одни и те же фразы. Слишком видное место. Я обещала этого не делать. Это нездорово.

Потом расстегиваю джинсы, снимаю их и ногой отшвыриваю в сторону. Присев на корточки, изучаю шрамы на внутренней стороне бедра. Там их четыре. Еще один есть на руке.

Беру нож и прислоняю к коже на ноге так, чтобы получился равный промежуток с последней отметиной. Внутри нарастает беспокойство, грудная клетка просто каменная, мне вдохнуть тяжело, не то что логически о чем-то подумать. Давлю сильнее, чтобы стало больно. Чтобы почувствовать контроль над собственной жизнью.

Потом слышу, как оставленный в кармане джинсов телефон вибрирует. Один раз, а затем еще. Это сбивает. Я откладываю нож и сажусь на пол, прислонившись спиной к кухонному шкафчику.

Я прекратила это делать, когда гинеколог на диспансеризации начала задавать вопросы. Я выбирала такие места, которые не видны людям, но, если честно, забыла про врачей. И строгая женщина в подростковой поликлинике, вообще не церемонясь, отчитала меня по полной. Я что-то врала, она недоверчиво качала головой. А когда я выходила из кабинета, женщина сказала: «Мать пожалей». И я пожалела.

Ногой подтягиваю к себе штаны и достаю из кармана смартфон. Читаю сообщения:

Руслан: Ты как, родная?

Руслан: Извини, что веду себя как скотина.

Руслан: Ты такая нежная, я боюсь тебя испортить.

А потом закрываю лицо ладонями и начинаю плакать. С большим облегчением отпускаю свои эмоции и ощущаю, как ребра, до того охваченные напряжением, расслабляются, позволяя сделать полноценный вдох.

Затем поднимаюсь и, сполоснув нож, убираю его на место. Беру джинсы и бреду в ванную, где раздеваюсь и залезаю под душ. И в очередной раз обещаю себе, что никогда больше не стану себя резать. Резинка на руке, обкусанные губы: что угодно. Только не то, что может навредить не только мне, но и моей маме.