Глава 19

Руслан

То, как этот придурок смотрит на мою птичку, просто вымораживает. Я такое вожделение во взгляде последний раз видел у лысого Ваньки, когда ему два месяца никто не давал, а Илона явилась в центр в шортах, из которых жопа вываливается.

Не знаю, чем продиктовано это оголтелое внимание Адаменко, потому что Дания одевается куда более скромно. Но я вижу, как он просто ощупывает ее глазами. Поначалу это забавляло, теперь же, когда к этой девочке у меня свой интерес, просто бесит.

Поэтому в узком проходе между партами я специально толкаю его плечом.

– Баран, – цедит он сквозь зубы.

Я ухмыляюсь, падая на свое место. Обернувшись к Илье, предупреждаю:

– Да. Могу начать бодаться, шаришь?

– Рус, – птичка кладет ладонь на мою шею, – не надо.

– Задолбался на его слюнях поскальзываться.

Даня морщит лоб:

– Каких слюнях?

– Которые этот пихарь на тебя пускает.

– Блин, – шипит Чернышевская, потому что урок уже начался, и русичка бросает на нас строгий взгляд, – ну ты же можешь нормально разговаривать!

Не глядя на нее, отрезаю:

– Не нравится, как я разговариваю, не общайся.

Листаю тетрадь, отстраненно слушаю, как щебечет что-то Инесса Евгеньевна. Хорошая вообще училка. В меру строгая, но видно, что по натуре добрая, из тех, кому не по хрен на детей. Но сегодня раздражает.

Все почему-то ждут от меня правильной речи, правильных поступков и поведения. Я третью неделю живу как святой, блин. Учеба, занятия в центре, психолог, работа в кофейне, баскетбол и, самое шокирующее, девушка. И хоть бы кто-то это заметил. Я все равно по всем фронтам недостаточно хорош.

Коля еще со своей гребаной камерой. Не могу избавиться от ощущения, что я живу в клоунской маске.

Прислоняю пальцы к векам и с усилием растираю глаза. Наверное, я просто устал. Глубоко вздыхаю и записываю тему урока, даже стараюсь вникнуть в происходящее, чтобы не закопаться в собственных мыслях еще глубже.

Но сегодня, видимо, не мой день, потому что русичка говорит:

– Давайте начнем с чего-то простого. Что вам запомнилось из пьесы больше всего? Сцена, персонаж, фраза, что угодно.

Несколько человек, включая, разумеется, Чернышевскую, тянут руки, но Инесса Евгеньевна показывает раскрытой ладонью на меня:

– Может быть, вы поделитесь, Руслан?

Откинувшись на спинку стула, приподнимаю брови:

– А что за пьеса?

– «На дне».

– Я не читал, – выдаю ровным тоном.

– Почему?

Ее узкое лицо раскрашивается налетом почти детского разочарования. Я хмыкаю. Она спрашивает, почему. Может, потому что я сам на дне и мне на хрен вообще не сдались их пьесы?

– Был занят, – отвечаю спокойно.

– Руслан, вам придется начать делать хотя бы что-то, иначе я не смогу поставить вам оценку.

В угрюмом молчании я сжимаю зубы. Делать хотя бы что-то…

И вдруг слышу, как Адам говорит с откровенной насмешкой в голосе:

– А вы Чернышевскую попросите ему помочь.

Обернувшись, я бросаю ему предупреждающим тоном:

– Ты меня плохо понял?

Но придурок как будто не слышит. Улыбается мне в лицо и пожимает плечами, обращаясь к русичке:

– Может, пока будут сосаться на лавочке, она и книжки отстающему почитает.

Магма, до того просто бурлящая за моими ребрами, наконец получает санкционированное разрешение выйти. Я бы даже сказал: приглашение.

Безотчетная злоба бьет в виски, когда я опрокидываю свой стул и вслепую двигаю соседнюю парту. Кто-то взвизгивает, а потом еще раз, уже когда я толкаю Илью в грудь.

Русичка призывает к порядку, кто-то тянет меня за футболку, но все это фоном. Я замахиваюсь, чтобы выбить все говно из этого петуха, но кулак только легко мажет по его скуле.

Наверное, следовало учесть, что я тут в меньшинстве.

Потому что уже в следующее мгновение меня кладут лицом в стол, пока кто-то другой заламывает руки. И, повернув голову, я тут же слепну от удара.

Слышу, как Илья говорит:

– Тихо, тихо, все.

– Адам, блин!

– Все, хорош, Артур.

Тут же осознаю, что меня больше не держат. Пока разгибаюсь, кто-то из девчонок плачет, Инесса Евгеньевна выкрикивает, вероятно, в телефон:

– У меня драка в кабинете!

Пытаясь проморгаться, чувствую, как Дания обнимает меня и быстро ощупывает лицо ладонями. Левый глаз видит хорошо, а правый немного нечетко. Уязвленный тем, что схлопотал по щам, я отстраняюсь.

– Руслан… ты как?

Дышу тяжело, перевожу агрессивный взгляд на Адама. Улыбается, мразина.

– А ну-ка по разным углам! – рявкает русичка неожиданно грубым тоном. – Адаменко и Базоев, туда к шкафу, Капралов, за мной!

Опустив голову, позволяю ей обхватить мое запястье и вывести за дверь.

– Инесса, что там? – запыхавшись, спрашивает трудовик, выскакивая с лестницы.

– Уже все. Посиди там в классе, посмотри, чтобы не расходились.

– А ты?

– Дай мне пять минут.

– Ин, у него глаз заплывает.

– Блин, Миша, я сказала, пять минут!

Мы поднимаемся на четвертый этаж, русичка ключом открывает какой-то кабинет. В большое окно бьет свет, и я щурюсь, пока она усаживает меня за стол. Видимо, сюда учителя ходят обедать, пахнет едой, а вымытые стаканы стоят кверху дном на веселеньком полотенце. Плечом прислонив телефон к уху, Инесса Евгеньевна роется в холодильнике и достает лед.

– Алло, Николай Валерьевич? Вас из школы беспокоят.

Я роняю лицо в ладони. Твою же мать. Какой у них там протокол на этот счет? Вызвать скорую, снять побои, выяснить, кто начал драку, поставить на учет всех троих? Или сколько нас там было… Только вот Адаменко и Базоев – милые румяные детки, а я – сирота под опекой дяди.

– …послушайте, я сразу скажу, что варианта два. Я должна вызвать скорую, но это означает стопроцентные проблемы для вас, – она убирает мою руку от лица и вкладывает в нее салфетку, в которой лежат кубики льда, – или вы можете забрать Руслана сами.

Прикладываю холод к больному глазу, а вторым смотрю на русичку с удивлением и надеждой.

– Да. Но если вы решите, что все-таки хотите снять побои и сообщить, что это случилось в школе, тогда проблемы будут уже у меня. Нет, я не предлагаю вам соврать…

Она вздыхает и садится через стол от меня. Нервно закусывает губу. Кажется, уже жалеет о том, что делает. Но все же говорит в трубку:

– Я вас понимаю. Но Руслан первый начал драку. Его спровоцировали на словах, но справедливости в этом вы вряд ли добьетесь. Факт будет зафиксирован и отражен во всех характеристиках. Придет социальный работник. А сейчас можно сбалансировать на том, что это никому не выгодно.

Русичка снова поднимается, заставляет меня убрать лед, внимательно смотрит. Из динамика телефона слышу голос святого Николая, который, кажется, в бешенстве. Интересно, он мог бы отказаться от опеки?

Она говорит:

– Нет, травма только у вашего.

И мне вдруг удается разобрать, как дядя угрожающе басит:

– То есть вы хотите сказать, что моего ребенка избили, и я должен просто все замять?!

Я выхватываю у Инессы Евгеньевны смартфон и говорю:

– Коль, все хорошо! Я в порядке, пожалуйста, просто забери меня, ладно?

– Русик, твою же мать!..

– Сам знаешь, где моя мать, – хмыкаю, не сдержавшись, и повторяю, – пожалуйста… просто забери.

Какое-то время Коля еще договаривается о чем-то с учителем, но я уже не слушаю. Просто держу лед у века и кручу в голове то, как он назвал меня своим ребенком. Горло забивает противоречивыми эмоциями, и я трачу все силы на то, чтобы с ними справиться.

Когда Инесса Евгеньевна выводит меня в коридор и запирает дверь на ключ, я спрашиваю:

– У вас проблем не будет?

– Зависит по большей части от вашего дяди.

Я уточняю:

– Школе выгодно уладить конфликт?

– Школе – да. Мне – нет. Если бы я заботилась о себе, Руслан, я бы вызвала скорую и незамедлительно сообщила нашему безопаснику. А потом ушла домой чай пить и проверять тетради.

Я затыкаюсь. Салфетка уже стала неприятно мокрой, но я снова прислоняю ее к глазу.

А уже на лестнице говорю:

– Я прочитаю «На дне».

И это вызывает у русички такой искренний, пусть и немного нервный, смех, что я тоже фыркаю и вздрагиваю от беззвучного веселья.

В кабинет русского и литературы мы, к моему удивлению, не возвращаемся. Вместо этого Инесса Евгеньевна звонит трудовику, который приносит мои вещи и забирает к себе.

А потом, спустя всего несколько минут, туда влетает и Чернышевская.

Выглядит как разъяренная фурия. Светлые локоны откинуты встречным ветром за спину, в глазах одновременно злость и обеспокоенность.

– О чем ты думал, Рус?! – кричит с порога.

Я откладываю салфетку, в которой кубики льда уже растаяли больше, чем наполовину, и поворачиваюсь к Дане. Она же, наткнувшись взглядом на мою ссадину, вдруг всхлипывает, подходит и забирается мне на колени. Крепко обхватывает за шею, жмется близко.

Мне приятно. Я хочу напиться ее эмоций, как обычно делаю. Жадно и взахлеб, притворяясь, что имею на это право.

Но я пожимаю плечами:

– А ты не этого хотела?

– О чем ты?

– Когда просила тебе помочь. Разве не ждала, что оверхенды бить начну за тебя?

Чернышевская отодвигается, чтобы посмотреть мне в глаза. Ее в этот момент – полны слез. И эта деталь неожиданно просто взрывает меня. Заставляет рассыпаться мелкой крошкой, а затем разлететься пылью по тихому пустому кабинету.

– Нет, Руслан, – говорит Дания едва слышно, – совсем не этого я хотела.