Глава 28

Дания

До Капралова можно доехать двумя маршрутами, и я выбираю трамвай. Они нравятся мне больше автобусов. Как-то уютнее. И чуть медлительнее.

Забираюсь на заднее сиденье, в этот момент чувствую себя действительно птичкой на жердочке. Надеваю большие наушники с шумоподавлением, включаю музыку и прикрываю глаза. Мне бы подумать о том, что делать дальше, но мысли едва ворочаются.

Прижимаю к животу рюкзак и впадаю то ли в дрему, то ли просто в режим энергосбережения.

Как рассказать Руслану? А как ему об этом не рассказать?!

Едва не проехав нужную остановку, я выхожу. На улице даже не дождь, в воздухе просто висит мелкая морось. Я забыла зонт, так что накидываю капюшон худи и добегаю до дома Капралова, вжав голову в плечи. Только в этот момент понимаю, что у меня на повторе играет одна и та же песня. И я постоянно цепляюсь за одну и ту же строчку – «твое сердце надежно в руках моих спрятано»[6].

Может быть, именно поэтому, когда Рус открывает мне дверь, я в эту же секунду начинаю реветь.

Улыбка слетает с его лица, и он сгребает меня в объятия. Вжимаюсь лбом в грудь своего парня и, наконец-то, расслабляюсь, отчего начинаю плакать еще сильнее.

Капрал гладит меня по голове и бормочет:

– Тише, родная… Я с тобой, все хорошо. Птичка, хорошая моя, ну что ты?

Потом обхватывает ладонями лицо и заставляет посмотреть на него. В черных глазах так много эмоций. Там и страх, и злость, и смятение. Еще ничего не знает, но уже обо всем догадывается.

Я прячу пальцы в рукав и им же вытираю нос. Потом нерешительно улыбаюсь:

– А что за подарочек?

Если бы Руслан был мультяшным персонажем, у него, наверное, от такой бесхитростной перемены темы челюсть на пол бы упала. Кажется, я почти вижу, как у него из ушей идет пар. Я почти вижу, как он борется с собой, и наконец говорит спокойно:

– Дома. Зайдешь?

– Конечно, я же за этим приехала.

Он хмыкает, но как-то отстраненно:

– За подарком или для того, чтобы зайти?

– Угадай, Капралов.

В квартире снимаю кроссовки и куртку. Пока Рус вешает ее в шкаф, я обнимаю себя за плечи и замираю. Думала, что мне удалось выйти из ситуации достаточно ловко и достойно, гордилась даже собой. Но теперь, кажется, накрывает жестокая волна запоздалых эмоций.

Вспоминаю, как меня разглядывали в раздевалке, и даже через худи чувствую, как усиливается болезненная хватка моих собственных пальцев. Поймав себя на том, что радуюсь знакомому ощущению боли, заставляю себя расслабиться.

Капралов подходит и накрывает мои ладони своими. Заглядывает в глаза так требовательно, что мне становится не по себе.

– Где Коля? – спрашиваю, из последних сил отодвигая неизбежный разговор.

– У Даши. Дань, что случилось?

Я вспоминаю идиотскую шутку Адама про ролевые игры, и мои глаза снова наполняются слезами. Боже, ну сколько можно плакать…

Рус касается моего подбородка двумя пальцами, а потом смотрит ниже и хмурится. Там из-под толстовки на молнии торчит воротничок кремовой блузки. Он берется за «собачку», тянет вниз, распахивает полы в стороны, спрашивает:

– Что это?

– Новый стиль.

– Чернышевская, ты терпение мое испытываешь?

– И безумно рада, что ты так долго держишься. Растешь. – Я улыбаюсь сквозь слезы.

Потом вытираю пальцами глаза и запоздало вспоминаю про косметику. Глубоко вздыхаю и сообщаю:

– Умоюсь и все расскажу, ладно?

Капрал делает приглашающий жест рукой в сторону ванной и заходится лающим кашлем.

Смывая остатки мейкапа мылом, потому что ничего другого у них, разумеется, нет, я кричу в сторону коридора:

– Ты делаешь ингаляции?

– Конечно, Даня, я делаю долбаные ингаляции, – раздается за моей спиной.

Мои глаза крепко зажмурены, но я всеми рецепторами чувствую, как от моего волчонка фонит едва сдерживаемой агрессией огромной силы. И то, что я медлю с разговором, совсем не помогает.

Промокнув лицо полотенцем, которое втискивает мне в руки Рус, смотрю на него и ощущаю себя очень уставшей. Нужно просто рассказать. Мы договорились о честности, и я не собираюсь это нарушать. Просто беспокоюсь за то, как он отреагирует.

Скомкав в руках махровую ткань, присаживаюсь на бортик ванны и все ему рассказываю.

И про то, как забрали одежду, и про то, как парни на меня смотрели и что говорили. Честно докладываю о своей модельной проходке в нижнем белье по коридорам школы. Завершаю тем, что мы с Инессой Евгеньевной нашли почти все мои вещи, кроме футболки. Точнее, ее мы тоже обнаружили, только на улице, поэтому надеть ее не смогла. Хотела накинуть худи на голое тело, но наша добрая русичка настояла, чтобы я взяла ее запасную блузку, чтобы не замерзнуть. Тем более, что я и так в ней ходила, пока мы играли в поиски сокровищ.

Капрал все это время молчит. Просто стоит, привалившись плечом к косяку, а глаза его меняют оттенки гнева. От просто мощного до того, который вот-вот уничтожит все живое на этой планете.

– Адаменко, Базоев и Сурикова? – уточняет он тихо.

Я киваю и тут же вцепляюсь в его руку:

– Рус, пожалуйста, только не делай ничего!

Он сжимает зубы так, что под кожей проступают желваки. Кривится и переспрашивает так, будто я его оскорбила:

– Не делать ничего?

– Пожалуйста, попробуй меня услышать… Господи, Руслан!

Капралов разжимает мои пальцы и выходит из ванной. Я, конечно, тороплюсь за ним. Бормочу сбивчиво:

– Пожалуйста, пожалуйста… Родной, ну не нужно, я так за тебя боюсь.

– Ты за меня боишься?! – повышает голос, развернувшись на пороге кухни.

Сбившись, я замолкаю. Он прикрывает глаза и глубоко вдыхает. Потом произносит сдержанно:

– Я в бешенстве, Дань. Но не из-за тебя. Пожалуйста, сделай чай или что захочешь, сейчас подойду.

Заметив мой взгляд, выпаливает:

– Мне нужна минута, блин!

Обиженно надувшись, протискиваюсь мимо него и щелкаю кнопкой на электрическом чайнике. Гремлю кружками, кидаю в них чайные пакетики, точно зная, что никто из нас пить это не будет. Прислушиваюсь к тому, чем занят Капрал. Он действительно просто уходит в свою комнату. Ни с кем не разговаривает, и всего один раз я слышу глухой удар. Вроде бы, о шкаф.

Потом Рус возвращается с непроницаемым выражением лица.

Садится за стол, придвигает к себе кружку. Пялится в нее молча.

Я говорю:

– Это надо пить. Не просто смотреть.

– Птичка, ты стендап пишешь? Шутками фонтанируешь.

– Это на нервах. Разговаривать будем нормально? – спрашиваю угрюмо.

– Я не знаю, что тебе сказать.

– Рус, я не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня.

– Нормально все будет.

– Рус, нет. Обещай, что не будешь ничего делать.

– Обещаю, что со мной все будет в порядке.

Смотрю на него исподлобья. Думаю. Пытаюсь понять, что можно сделать.

– Что сказала русичка?

– А?

– Просто интересно, она всегда все пытается замять?

– Я сказала, что это была игра на слабо… – поясняю тихо.

Во взгляде Руслана ясно читаю укор. Как будто из нас двоих это он самый рациональный и осознанный.

Спрашивает:

– Поверила?

– Не думаю. Она камеры ходила смотреть. Знал, что по всей школе их натыкано на каждом шагу? Только звук не пишут.

– Так это же хорошо. Можно им предъявить.

– Я не буду, – отвечаю твердо.

Капралов закрывает глаза и медленно вдыхает. Вижу, что готов взорваться в любую секунду, но держится из последних сил.

Проговаривает медленно:

– Дания, ты должна понимать, что ситуация выходит из-под контроля. Их должны наказать.

Упрямо поджимаю губы:

– Я не хочу.

– Блин, тебе что, пять лет?!

Я почему-то улыбаюсь. Он нравится мне таким. Борющийся со своей агрессией ради меня, рассудительный, взрослый. Рус не понимает моего внезапного веселья, бесится, отодвигает от себя кружку, расплескивая чай.

Молчу, поэтому он начинает допытываться:

– Они давно тебя травят?

– Год.

– Ты хоть раз говорила об этом маме? Учителям?

– Один раз, – пожимаю плечами. – Мама пришла в школу, поскандалила, и стало только хуже.

– И ты просто терпела?

– А что такого? Ты в жизни никогда не терпел?

Рус закрывает лицо руками и бессильно рычит в ладони. Я изучаю столешницу. Чистая, чуть щербатая оттого, что мужчины в этой квартире не всегда достают разделочную доску прежде, чем нарезать колбасу.

И совершенно внезапно, посреди моих рассуждений о бутербродах, Капралов опускается на пол и садится на колени около меня. Обхватывает мои лодыжки и говорит:

– Птичка, пожалуйста… я хочу, чтобы ты поняла. С тобой так нельзя. Нельзя терпеть. Нельзя молчать.

Я глажу его по голове. Волосы короткие, но мягкие, мне нравится ощущение, если вести ладонью снизу вверх.

Свободной рукой я оттягиваю ворот чужой блузки на своем горле и прошу:

– Рус, дай футболку… Душит.

Он вскидывает на меня взгляд и сразу как-то меняется в лице. Вроде бы, замечает, что я не шучу. А мне и правда кажется, что атласный воротничок стягивает мою шею. Трясущимися руками пытаюсь расстегнуть пуговицы, но они не даются. Маленькие, круглые, обтянутые в такую же ткань, словно нарочно выскальзывают из-под пальцев. Я уговариваю себя успокоиться, и у меня даже получается, только идиотская рубашка никак не хочет расстегиваться.

Появившийся на пороге Руслан спрашивает обеспокоенно:

– Дань?

Смотрю на него, рот открываю, но вдохнуть толком не могу. Снова беспомощно дергаю рубашку. Тогда Капралов шагает ко мне и одним резким движением отрывает пуговицы, дергая полы в стороны.

Я наконец дышу. Какой-то моральный блок пропадает, и кислород все-таки наполняет мои легкие. Я бесконечно повторяю про себя: вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох.

Руслан тем временем освобождает меня от блузки, стягивая ее по рукам, снова присаживается на пол, смотрит встревоженно. Я хватаю футболку, которую он принес, и прижимаю к груди.

Произношу охрипшим голосом:

– Порядок. Разнервничалась, наверное.

– Разнервничалась, – повторяет Капрал за мной эхом.

Потом тянет ткань из моих рук и одевает меня, как ребенка. Не позволяет даже в рукава пролезть самой, крепко, но нежно обхватывая запястья.

Когда заканчивает, встает передо мной и бережно поправляет мои волосы, откидывая их на спину.

– Так лучше?

Я киваю, глядя на него снизу вверх.

– Мне жаль, Дания. Ты этого не заслужила.

Снова клюю носом воздух в знак того, что поняла.

Со вздохом спрашиваю:

– Мы можем просто отдохнуть? Потом будем что-то решать. Пожалуйста?

Честно говоря, почти не надеюсь на успех, но Руслан вдруг соглашается.

Чтобы я встала, тянет меня за руки. Потом заставляет сцепить их за своей шеей и подхватывает под ягодицами.

Обвивая ногами его талию, фыркаю ему на ухо. Спрашиваю:

– Из птички разжалована в обезьянку?

– Сиди молча, Дань, – хмыкает он в ответ.

Я улыбаюсь, пока Капралов несет меня в свою комнату. С ним хорошо и спокойно. Очень безопасно. В то же время остро и волнительно. Интересно, можно ли познакомиться в школе и провести вместе всю жизнь? Такое ведь может быть?

Руслан укладывает меня на аккуратно заправленную кровать и накрывает пледом. Спрашивает:

– Ты голодная? Там Даша вчера готовила.

Отрицательно качаю головой и протягиваю к нему руки:

– Полежишь со мной немного?

Рус смеется:

– Какой прямолинейный подкат, птичка.

Но тем не менее устраивается рядом и целует в лоб. Заметив мои покрасневшие щеки, дразнит дальше:

– Ты же читаешь книги, там разве нет чего-нибудь более хитрого?

Стучу кулаком в его плечо и ворчу:

– В следующий раз притворюсь, что умираю и мне нужно искусственное дыхание. Достаточно хитро?

– Ну… уже лучше.

Капралов еще несколько раз касается губами моего лба, гладит по волосам, жалеет, нежничает, почти убаюкивает. Потом говорит тихо:

– Красивое белье, Дания…

– Это… – сбиваюсь и начинаю заново, – это было не для них.

Чувствую, как Руслан напрягается. Прижимаюсь лицом ему в изгиб шеи и мелко киваю, когда он спрашивает:

– Для меня?

Извернувшись, Капралов все-таки смотрит мне в глаза, хотя я сильно смущена, и ему приходится постараться, чтобы это сделать. Требовательный цепкий взгляд ловит меня как будто на крючок, тут уж как не трепыхайся, все равно уже не сорваться.

Будто в противовес тому, что транслируют его глаза, Рус мягко улыбается:

– Мне приятно.

Закусив нижнюю губу, я молчу. Жарко рядом с ним, всегда жарко. Он упирается большим пальцем мне в подбородок и тянет кожу вниз, освобождая из плена зубов. Смотрит на мои губы как-то темно и пьяно. Как будто так очевидно хочет, что мне становится неловко.

Произносит сипло:

– Не бойся, родная. Со мной можно не стесняться.

– Хорошо, – отвечаю едва слышно.

Руслан подается чуть ближе и целует. Очень бережно и медленно, но это меня не обманывает, я уже поняла, что за зверь сейчас рядом со мной, и это точно не мягкий и ласковый котик.

Он дышит тяжело и глубоко, а я вообще хватаю воздух как-то беспорядочно. Глажу Капрала по плечам, по шее, иногда касаюсь щек, его же руки, как приклеенные – на моей талии. Как будто боится дать им свободу.

Потом чувствую, как он протискивает ногу между моих коленей, и, прервав поцелуй, вскидываю на Руса испуганный взгляд.

– Все в порядке? – уточняет он со сбитым дыханием.

Я моргаю в знак согласия. Капралов смещает свое бедро выше, подсаживая меня на него, и у меня вырывается сдавленный стон.

– Если не захочешь, скажи, – шепчет он, – я остановлюсь.

Но у меня мозги уже давно туманом заволокло, я бы ни за что не стала говорить ему «нет», это слово вообще начисто стерлось со всех моих жестких дисков.

Выгибаюсь Руслану навстречу и просто с ума схожу от ощущений. Его руки под моей футболкой наконец начинают движение. Он нежно ведет по моей коже горячими ладонями, и даже через тонкое кружево бюстгальтера безошибочно находит самые чувствительные точки.

Потом обхватывает мои ягодицы, и прижимает еще ближе к себе, задает какой-то особенный чувственный ритм движений, от которого я с ума схожу. Даже через одежду все ощущается так остро, что я сгораю в невероятно ярком пламени.

Сама не замечаю, как крепко обнимаю Капралова за шею и бессвязно повторяю его имя.

– Рус-лан… – дроблю на слоги, перемежая с искренними стонами, которые не могу удержать внутри.

– Даня, посмотри на меня, – просит он снова.

Я распахиваю глаза и, столкнувшись со смолью в его взгляде, взрываюсь от невероятно сильных ощущений, которые выбрасывают меня из этой реальности в какую-то другую.

Вселенная-восприятие, вселенная-обещание, вселенная-бескрайнее-счастье.

Через какое-то время прихожу в себя, понимая, что все еще крепко обнимаю Руслана. Он прижимается своим лбом к моему и нежно гладит меня по спине.

Я смущенно и пристыженно бормочу:

– Чувствую себя эгоисткой…

– Вернешь потом с процентами, – улыбается Капралов нахально.

Ощущая, как стремительно краснеют и без того горячие щеки, я наконец отпускаю Руса и прячу лицо в ладонях. Он смеется тихо и говорит:

– Я же сказал, не нужно стесняться со мной, Дань. Ты сегодня такая уязвимая… Я бы не стал… думать о себе.

– Я тебя люблю, – сообщаю горячо и вдруг неожиданно зеваю.

– Польщен, что ты думаешь обо мне перед сном, – снова смеется Капралов, а потом целует меня в нос. – Я тоже тебя люблю.

Руслан

Поднимаю плед, который сбился в ногах, и накрываю им Даню. Она тут же открывает глаза. Смотрит на меня сонно и как-то… сыто? Лучшее выражение, что я видел.

Бормочет:

– Ты куда?

– Поспи, птичка, я рядом.

– Хорошо. – Послушно прикрывает веки и в ту же секунду начинает размеренно сопеть.

Пару минут еще сижу у кровати на корточках, смотрю на мягкие ресницы без следов туши, на круглый носик, капризные, даже во сне, губы. Улыбаюсь. Потрясающая девушка почему-то решила полюбить меня. Но, раз это случилось, я своего не упущу.

Мне хочется погладить ее по щеке, но я не решаюсь. Пусть отдохнет.

Тихо поднимаюсь и выхожу из комнаты. Делаю себе кофе, действуя на автомате. Не знаю, чего конкретно добивался от меня святой Николай, но, по крайней мере, я теперь классно умею его варить, и почти люблю сам процесс. Тем более что дома никакой долбозвон не заявит, что латте в кофейне должен стоить тридцать рублей, чтоб их всех черти драли.

Беру с подоконника ноут и устраиваюсь за столом.

В разговоре с Даней я сдерживался изо всех сил. Не знаю, откуда во мне взялись эти скрытые резервы, но у меня получилось не только обуздать черную злющую ярость, которая рвалась наружу, но и говорить какие-то логичные и рациональные вещи.

Только вряд ли я когда-то перестану быть тем, кто есть. Да, пусть я не до конца с собой знаком, пусть за последнее время мне удалось измениться, но одно знаю точно: в моей системе координат никто не может навредить моему любимому человеку и уйти от наказания.

Мне требуется удивительно мало времени, чтобы найти телефонные номера Адаменко и Базоева. Школьный токсичный чатик совсем не прячется от чужих глаз.

Быстро пролистываю беседу назад, чтобы еще раз бегло просмотреть все оскорбления в адрес Чернышевской. Внутренности аж узлом заворачиваются. Я хоть и рос в нищете, но там люди всегда оставались людьми. Хреновыми, но людьми.

Возвращаюсь к последним сообщениям и замечаю, что после долгого затишья, они снова начали общаться. Сначала на отвлеченные темы, что-то про школу и уроки, про концерт ко дню учителя, а потом начали проскальзывать завуалированные подколы, чуть более боязливые, чем раньше, но все еще такие же мерзкие. Не настолько я тупой, чтобы не догнать смысл фразы «как там книжный магазин, еще под замком?». И дальнейшее – «да, бешеная собака охраняет вход». Ну, хотят бешеную собаку, что ж, кто я такой, чтобы этого их лишать.

Найденные цифры закидываю Осе:

Руслан: Пробьешь? По-братски.

Ося: Поуговаривай.

Руслан: Брат, братан, братик, браааааааат

Ося: Вот теперь согласен.

Ося: Адреса надо?

Руслан: Ну не список же продуктов.

Руслан: Хотя не, давай это тоже.

Ося: А тебе на хрена?

Ося: То есть мне не жалко.

Ося: Скорее хочу понять, придется ли мне по этим адресам с тобой ехать.

Ося: Я только посрать присел.

Руслан: Ось, не отвлекаю, брат.

Руслан: Но потом придется съездить.

Я захлопываю крышку ноута и остаюсь сидеть в темноте. У нашего Оси старший брат работает айтишником в службе доставки. По номеру телефона можно узнать не только адрес, но и то, что они привыкли жрать и чем мыться. Не знаю, зачем мне эта информация, но лишней не будет.

Тупорылую Жанну Сурикову пока решаю не трогать. С девочками мне отношения выяснять не приходилось.

Так глубоко задумываюсь, что даже не слышу поначалу, как в замке проворачивается ключ. А когда Коля зажигает свет в коридоре, я подрываюсь на ноги, чтобы приложить палец к губам и прошипеть:

– Тише, там Даня спит.

Дядя кивает, очень аккуратно, стараясь не шуметь, раздевается и идет вместе со мной на кухню.

Спрашивает:

– Она не заболела?

– Нет, просто сложный день.

– Как ты?

– В порядке, – пожимаю плечами, – температуры не было.

– А кашель?

– Да он же долго проходит, Коль, куда он денется.

– Ингаляции делал? – интересуется, пока заглядывает в холодильник.

– Да че вы придолбались к этим ингаляциям?! Делал, блин, не маленький!

Святой Николай в ответ только выразительно хмыкает. А я, смутившись от того, что снова говорю с дядей как последняя сволочь, хотя он ничем это не заслужил, вдруг предлагаю:

– Погреть тебе еду?

Остановившись на пороге кухни, Коля оборачивается на меня через плечо. Смотрит внимательно, а затем просто кивает и уходит в ванную.

– Ты сказал, у Дани был сложный день? – спрашивает святой Николай, когда мы снова встречаемся за столом.

– Даже у хороших девочек такие бывают.

Я сижу напротив, развалившись на неудобном кухонном диванчике и бездумно листаю ленту соцсетей.

– У нее проблемы в школе?

Насторожившись, я поднимаю взгляд от телефона:

– Зачем спрашиваешь?

– Перестань каждый вопрос воспринимать в штыки, – укоризненно говорит Коля с набитым ртом, – это просто разговор. Она мне нравится, замечательная твоя Дания. Только иногда выглядит, как ты.

– В смысле?

– Как будто всегда готова к нападению.

Смотрю на дядю и пытаюсь максимально быстро прокрутить в своей голове: что будет, если ему рассказать? Не все, хотя бы часть? Я сам недавно укорял Чернышевскую, что она молчит о травле в школе.

Откладываю телефон и скрещиваю руки перед собой на столе. Смотрю на святого Николая пытливо, будто это что-то может мне дать. Потом произношу осторожно:

– Ее иногда обижают.

– Буллят?

Я хмыкаю:

– Даже слово такое знаешь. Сталкивался когда-нибудь?

– Я? Нет, у нас был дружный класс, мы же с парнями со школы знакомы. У Даши сестра есть младшая.

– Ну?

– Ее в прошлом году переводили в другую школу из-за того, что в классе издевались.

Я припоминаю девочку на фотографиях Даши из соцсетей, ей на вид лет десять, может одиннадцать. Обычная школьница, не могу даже придумать, что могло не устроить ее одноклассников.

– Прям пришлось переводить? Так все серьезно?

Коля сосредоточенно жует, потом откладывает вилку и говорит со вздохом:

– Русик, как бы покороче, и чтоб не душно было… Проблему буллинга должна решать школа, это раз. Два: она практически никогда не в состоянии этого сделать. Иногда самый правильный выход – это уйти на домашнее обучение или просто сменить школу. Какие-то там попытки договориться или разговоры между родителями… Оно почти никогда не помогает. Даже не знаю, может, только с позиции силы, но не у всех есть какой-то устрашающий старший брат или…

Внезапно осекаясь, дядя смотрит на меня, не моргая. Я пялюсь на него в ответ. Молчу. Просто жду реакции.

Он делает короткий вдох и продолжительный выдох, откидываясь на спинку стула.

– Русик, твою мать… Только не говори, что вот это, – Коля обводит пальцем в воздухе по окружности моего фингала, – из-за того, что ты подумал, будто можешь решить проблему.

– Я не могу решить проблему. Но будку снести могу.

– Или тебе.

– Или мне, – соглашаюсь легко и радостно.

Святой Николай снова тяжело вздыхает. Смотрит в свою тарелку с тоской. Потом бубнит:

– Ну только нормально же все стало…

– Коль, да все нормально и есть.

– Да? Хочешь сказать, что ты не собираешься за этот «сложный день»…

– Ой, – раздается с порога испуганное, – здрасьте…

Мы с дядей синхронно поворачиваемся, чтобы увидеть Чернышевскую, которая зачем-то натягивает рукава моей футболки на локти и щурится на свет.

– Привет, Дания, – говорит Коля с мягкой улыбкой.

Я едва сдерживаюсь от того, чтобы многозначительно фыркнуть. То ли мастер перевоплощений, то ли действительно святой. Только что меня распекал, а теперь уже звучит как самый добродушный в мире мишка.

– Рус… – Неловко переминаясь, моя девочка кивает себе за спину.

– Прости, Коль, потом договорим, ладно?

Я поднимаюсь и, приобняв Даню за плечи, веду вглубь квартиры по коридору.

– Мне неловко, – шепчет она, – так глубоко уснула. И выперлась еще в твоей футболке, вот стыд…

– Ты на приколе? – В проходной комнате торможу, чтобы обхватить ее лицо ладонями и внимательно посмотреть в глаза. – Дань, какой еще стыд?

– Не знаю…

– Ты отдохнула? Чего подскочила? Еще не поздно.

– Да нет, я уже поеду, мне еще видосы снимать для канала.

Подталкиваю Чернышевскую в спину до своей комнаты и закрываю дверь. Спрашиваю, скрестив руки на груди:

– Какие видосы?

– Рус, не ругайся, меня это отвлекает. Не хочу чувствовать себя изгоем, и так завтра на разговор к русичке.

– О, я рад, что она хотя бы что-то делает, – бросаю саркастично.

Даня подходит ближе, кладет руки мне на плечи. Тонкими пальцами слегка разминает их, ведет по шее, одновременно с этим заглядывая в глаза. Улыбается, словно просит в ответ того же.

Спрашивает кокетливо:

– Русик, а где подарочек? Ты обещал.

Понимаю, что она просто меняет тему, но не поддаться не могу, чувствую, как уголки губ неумолимо ползут наверх. Вздыхаю притворно недовольно и достаю из шкафа две книги. Протягиваю Дане и говорю:

– Запаковывать не умею.

Она забирает подарок из моих рук, изучает недоуменно, словно не верит, а потом взвизгивает и порывисто меня обнимает. Тараторит сбивчиво:

– Откуда ты знаешь? Откуда?! Это дорого, Рус! Я так жадничала на них деньги тратить! Боже, спасибо!

Я улыбаюсь самодовольно. Вообще-то да, дорого, денег пришлось просить у Коли, но даже не думал, что ей так понравится. И нехотя все же сознаюсь:

– У друга твоего спросил.

– Как? У Марика?

– Ну, если ты так его называешь. Потому что я-то говорил с Маратом.

– Офигеть! И он мне ничего не сказал! А для него это почти нереально, уж поверь!

Смеюсь и целую птичку в лоб. Говорю:

– Рад, что тебе понравилось.

– Ой, а у меня такой дурацкий подарок, – она закрывает лицо руками и трясет головой, – ужас просто, кошмар.

– Дань.

– Я не покажу, даже не проси. Два подарочных издания! Маленький тираж, иллюстрации сумасшедшие, там куча допов! А у меня сертификат в барбершоп! Ой…

Я очень не хочу обидеть Чернышевскую, но она так комично выглядит в этот момент, что я ржу в голос. Заметив слезы в ее глазах, тут же сгребаю ее в объятия и выталкиваю через смех:

– Птичка, не кипишуй, пожалуйста. Я не шарю в книжках и вообще в том, что тебе нравится, поэтому спросил у твоего странного, но довольно забавного друга. А мне и правда давно пора подстричься. Все хорошо, родная.

– Я ужасная девушка.

– Ты самая лучшая девушка.

– Я придумаю подарок получше.

Хмыкаю и наклоняюсь к ее уху:

– Я сам себе придумаю подарок получше, идет?