Глава IV. Под счастливой звездой

Двадцать седьмого ноября накануне, Рождественского поста, Глаша пришла в церковь Трех Святителей, что располагалась неподалеку. Именно там после окончания литургии, у креста Спасителю, она случайно увидела Стрешнева Аркадия Васильевича. Подполковник искренне удивленный встречей поклонился ей, поприветствовав, и исчез в толпе. Однако едва Аглая вышла на паперть церкви, как увидела его коренастую внушительную фигуру. Едва заметив молодую женщину в строгом черном платье, Стрешнев приблизился к Глаше и произнес:

– Аглая Михайловна, не ожидал увидеть Вас в Петербурге.

– Здравствуйте Аркадий Васильевич, – ответила ему Аглая, по-доброму улыбаясь, и подавая ручку для поцелуя.

– Давно Вы приехали в столицу?

– Два месяца назад, с дочерью.

– Вы остановились у Скарятиных?

– Да, – кивнула она.

– Вы позволите мне проводить Вас? – спросил Стрешнев.

– Если Вам угодно, – кивнула Аглая, и ухватилась за его подставленный локоть. На улице было промозгло и ветрено, и предложение Аркадия Васильевича порадовало молодую женщину. Они вышли за пределы церковной ограды и последовали вдоль шумной улицы.

– Может поймать извозчика? – услужливо спросил подполковник, заглядывая в ее личико. Губы Аглаи тронула благодарная улыбка, и она отрицательно помотала головкой.

– Пожалуй, нет. Тут недалеко, давайте пройдемся пешком.

– Как пожелаете, Аглая Михайловна, – кивнул Стрешнев. На его языке вертелся вопрос, который он никак не решался задать. Оттого некоторое время они шли молча. В какой-то момент, когда они шли по мосту через Фонтанку, Аркадий словно решившись, выпалил:

– Аглая Михайловна, могу я задать вопрос?

– Извольте, – кивнула она.

– Не посчитайте меня невежей, но мой вопрос интимного характера, – произнес он неуверенно, ища темными глазами ее взгляд.

– Спрашивайте Аркадий Васильевич, – заметила она. Он с шумом выдохнул и произнес:

– Я вижу Вы в трауре.

– Мой муж умер в прошлом месяце, – быстро ответила она, понимая, что он имеет в виду. После ее слов Стрешнев резко остановился и, вперившись в нее горящим взглядом с придыханием, произнес:

– Неужели Дмитрий Петрович так неожиданно скончался?

– Что Вы! – воскликнула она. – Я, наверное, не правильно выразилась. Дмитрий Петрович, в полном здравии, насколько я осведомлена, – она немного помолчала. – Мой муж Николай Петрович, умер.

Теперь нахмурился подполковник, удивленно вскинув брови, пролепетал:

– Как Вы успели выйти замуж за другого, когда Скарятин в добром здравии? Я ничего не понимаю.

– Пойдемте Аркадий Васильевич, – произнесла твердо Аглая, увлекая его далее по бульвару. – Это долгая история, пока мы дойдем до дома, я постараюсь ее рассказать.

С того дня Стрешнев, вновь появился в жизни Аглаи. Он часто сопровождал ее в церковь, или в парк, где они гуляли с Алиной. Он вел себя дружелюбно любезно и учтиво. Иногда он приносил игрушки Алине, и подолгу разговаривал с Глашей во время прогулок. Молодая женщина не тяготилась его обществом, открыв в подполковнике нечто новое, и ранее ей не замеченное. Теперь он казался ей интересным правильным мужчиной, без той доли иронии и цинизма, которые были, к примеру, у Дмитрия. Он был обходителен, улыбчив и весьма умен. За неимением знакомых в столице, Аглая с удовольствием и с каким-то тихим умиротворением проводила в обществе Аркадия по нескольку часов несколько раз в неделю и была этому рада.

О Дмитрии Глаша думала довольно часто и мучительно. Мысли о нем были окрашены в болезненные темные тона. Ее воспоминания постоянно воскрешали в памяти его непреклонный жесткий характер, темный недовольный взгляд, проникающий в самую душу, последние злые фразы о том, что она плохая мать и жена, а так же страстные умелые ласки, холодноватые высокомерные манеры и ветреное сластолюбивое поведение. Она не хотела, чтобы судьба вновь связала ее с Дмитрием. Мужчиной, который постоянно навязывал ей свою волю и принуждал ее к жизни, которая казалось ему наиболее приемлемой для них обоих.

Она была обижена на него, за Петрушу, за то, что он так жестоко поступал с ней, не позволяя видеть сына. Еще с июня месяца сего года, едва они покинули Севастополь, она еженедельно писала письма Скарятину, прося его, смилостивиться и позволить ей видеться с Петрушей, хоть иногда. Дмитрий Петрович не ответил ни на одно ее письмо, игнорируя все ее послания.

У Аглаи часто появлялось сильное желание вновь поехать в Севастополь и снова добиваться встречи с сыном. Но она ощущала, что после смерти Николая, ее силы еще не восстановлены и очередная битва с Дмитрием не увенчается успехом, ибо она еще не оправилась от этой жизненной утраты. Ей нужно было время, чтобы успокоиться, набраться сил. И через некоторое время, решила Глаша, когда она вновь обретет былую уверенность, и решимость, она вновь попытается вернуть себе сына. Тогда набравшись сил, она сможет противостоять этому непреклонному жесткому Дмитрию. Это Аглая знала точно. Она отчетливо осознавала, что долгожданная встреча с Петрушей, это лишь вопрос времени. Ибо она не собиралась отступать и намеревалась решить этот болезненный трагичный для нее вопрос, в ближайшее время.

Однажды в начале декабря, Вера Кирилловна ворвалась в детскую, где Аглая с горничной мыли в большом тазу Алину. Размахивая неким письмом, Скарятина строго велела горничной:

– Палаша пойди вон!

Глаша удивленно вскинула глаза на свекровь, не понимая, что стряслось и, видя, как Скарятина нетерпеливо постукивает ножкой, дожидаясь пока горничная выйдет. Едва Палаша исчезла, Вера Кирилловна вперила свой блеклый, некогда бывший голубым взор на молодую женщину, и произнесла:

– Письмо от Мити, – Вера Кирилловна подняла лист и прочитала. —” Многоуважаемая матушка, убедительно прошу Вас передать мое негодование Аглае Михайловне! Ее еженедельные письма я выбрасываю, не читая! Я запрещаю ей писать мне. Я все равно не изменю своего решения. Передайте ей, что Петра она больше не увидит никогда! Я так решил, и от своего слова не отступлюсь. А если она не оставит попыток меня разжалобить, то я добьюсь того, что ее имя будет навсегда вычеркнуто из метрической грамоты о рождении Петра Дмитриевича и она уже не сможет называться его матерью! Так и передайте ей!” – Скарятина осуждающе взглянула на Аглаю, которая бросив мыло в ванночку, резко выпрямилась, пока свекровь зачитывала письмо. Вера Кирилловна оторвала взгляд от письма и, испепеляя, Глашу недовольным взором, осуждающе заявила. – Вот чего Вы добились глупая девчонка! Вы нисколько не задумываетесь над тем, что творите!

– Вера Кирилловна! – пролепетала Глаша, и на ее глазах выступили слезы боли. – Зачем Вы так говорите?!

– И что я не права? – воскликнула Скарятина, приближаясь к Аглае. – Когда Вы уезжали с Николаем, царство ему Небесное, Вы разве не понимали, что Дмитрий никогда не простит Вам этого?

– Вы сейчас так похожи на него, Дмитрия, только обвиняете! – горестно пролепетала Глаша, отворачиваясь вновь к Алине, которая захныкала в ванночке.

– Разве за столько лет Вы не изучили характер моих сыновей? Вы жили с ними. И прекрасно знаете, что только Николенька, чистая душа, мог простить Вам все! Ибо он пошел в своего отца, чересчур добрый. Только он мог закрыть глаза на Ваше прошлое, и на Ваше недостойное поведение. А Дмитрий никогда, Вы слышите никогда, не простит Вас! Я бы не простила! Бедный малыш, бедный Петруша, как он будет без матери? Вы совсем не думали о нем, когда писали эти письма Мите! Да Вы никогда не думали ни о ком, кроме себя! Вы ветреная недалекая девица!

– Вы оскорбляете меня Вера Кирилловна, – глухо пролепетала, Глаша, наскоро вытирая Алиночку, и заворачивая ее в длинную простынь. Она взяла малышку на руки и направилась с ней к кроватке.

– И что скажите, я не права? – не унималась свекровь, вновь приблизившись к молодой женщине, и размахивая руками. – Думаете я не знаю, что будучи замужем за Николаем, здесь в этом доме, Вы не оставляли своих попыток соблазнить Дмитрия!

– Этого не было, – опешив от заявления свекрови, Глаша резко обернула на нее лицо, по которому текли слезы.

– Я все знаю! Митя рассказывал мне и не раз, как Вы постоянно завлекали его, и делали недвусмысленные намеки!

– Ах, это он рассказывал, – с горечью пролепетала Аглая, вновь отворачиваясь к малышке, и надевая на нее ночную рубашечку. Глаша прекрасно понимала, что Дмитрий, преследуя свои цели, нагло врал, а Вера Кирилловна вряд ли бы поверила ей сейчас, что она искренно любила Николая.

– Вам была мало одного Николаши, так Вы решили поссорить моих мальчиков! И вот к чему привели Ваши козни! Теперь Вы совсем одна, и лишены сына! Одумайтесь! Если Вы не пересмотрите своего поведения, то лишитесь еще и Алиночки!

После этой угрозы Скарятина, вылетела из детской, а Аглая несчастно смотря ей вслед, горько вздохнула, думая, что ее жизнь стала невыносима.

Всю последующую неделю женщины не разговаривали. Вера Кирилловна осуждала, и не понимала Аглаю, и раздражалась лишь от одного упоминания о Глаше. Она не понимала, за что Господь так наказал ее и дал в невестки такую своенравную девицу. Глаша же видя холодное и злое отношение к ней Веры Кирилловны, старалась меньше попадаться ей на глаза. Оттого о неожиданной болезни Скарятиной она узнала лишь на вторые сутки. Видимо на нервной почве у Веры Кирилловны обострилась ее хроническая подагра, и она оказалась прикованной к постели. В тот же день, едва узнав от доктора, что Скарятиной очень плохо и она жестоко страдает от болей, Глаша переступив через свою гордость, оказалась у постели больной.

В тот день Вера Кирилловна недовольно прогнала Аглаю, заявив, что не нуждается в ее помощи, однако Глаша не ушла и, несмотря на недовольство свекрови, ухаживала за ней, делая вид, что не слышит ее колких замечаний. Несколько ночей, когда у Скарятиной был кризис, и она почти всю ночь кричала от боли, ибо лекарства выписанные доктором, уже не помогали, Глаша ни на минуту не отходила от нее. Молодая женщина обтирала лицо больной холодной тяпкой, и придерживала ее, когда ее рвало. В остальное время Глаша или тихо сидела рядом с Верой Кирилловной, или гладила больную по голове, пытаясь утешить ее боль. Только после двух бессонных ночей, когда у Веры Кирилловны вышли два камня из мочевого пузыря, она почувствовала себя легче. Именно после эти двух трагичных ночей, Глаша заметила, что отношение свекрови к ней изменилось. Если раньше Скарятина постоянно изводила ее оскорбительными намеками, то теперь Вера Кирилловна по большей части молчала, и часто как-то странно внимательно смотрела на Аглаю.

Двадцать первого декабря Вера Кирилловна с утра почувствовала себя довольно сносно. И в тот момент, когда Глаша помогла ей лечь в постель, после опорожнения кишечника, Скарятина вдруг тихо сказала:

– Просто удивительно, оба моих сына любили Вас, – Глаша молчала, укрывая свекровь одеялом, удивленно взглянула на нее и Вера Кирилловна продолжала. – Зачем Вы ухаживаете за мной, Аглая? Я ведь всегда плохо относилась к Вам…

– Я не помню ничего такого, – просто заметила Глаша. – Вы приютили меня с Алиной, я благодарна Вам.

– Она моя внучка, – тихо произнесла Вера Кирилловна, немного помолчав. Внимательно глядя на Аглаю, она произнесла. – Теперь я понимаю, отчего они любили Вас. Вы удивительно чистый человек. В Вас нет притворства, и Вы не помните зла. Это редко встретишь среди людей моего окружения.

– Вы слишком добры ко мне, – произнесла Глаша, печально улыбаясь, и стараясь не смотреть в лицо Веры Кирилловны, которое светилось странной добротой.

– Я всегда считала, что Вы не пара моим сыновьям.

– Я знаю это, – сказала тихо Глаша, оправляя подушку Скарятиной. Она решила перевести разговор на другую тему. – Может подать Вам воды Вера Кирилловна?

Скарятина проигнорировала ее вопрос и, поймав Аглаю за руку, с чувством произнесла:

– Я благодарна Вам, Аглая. Забудьте все мои злые слова, которые я говорила Вам когда-то.

– Я уже забыла, – произнесла Глаша, и улыбнулась. Вера Кирилловна чуть прикрыла глаза и сказала:

– Как только я поправлюсь, я поеду в Севастополь. Я попытаюсь убедить сына разрешить Вам видеться с Петрушей.

Услышав это неожиданное заявление от свекрови, Глаша ахнула и, схватив кисть Веры Кирилловны, начала целовать ее.

– Я буду так благодарна Вам Вера Кирилловна! – с горячностью протараторила Глаша. – Только Вы можете заставить его сердце смягчиться.

– Ну-ну, будет Вам, Аглая, – ласково пожурила ее Скарятина, осторожно высвобождая свою кисть из рук молодой женщины. – Я буду серьезно говорить с Дмитрием, и думаю, что смогу убедить его, простить Вас.

В начале февраля, окончательно поправившись, Скарятина, как и обещала, засобиралась в дорогу. Несколько раз она предлагала Аглае поехать с ней. Но Глаша вежливо отказывалась, говоря, что еще не готова видеть Дмитрия Петровича. Глаша прекрасно помнила его гордый, неуживчивый характер. Как она не желала увидеть Петрушу, все же она боялась вновь встретиться нос к носу со Скарятиным. Она до сих пор помнила, как он едва не ударил ее тростью, и понимала, что он очень зол на нее.

Итак, Вера Кирилловна уехала одна. Почти два месяца ее не было дома, и лишь когда в Петербурге наступила весна, Скарятина возвратилась. Едва дождавшись пока из гостиной исчезнут слуги, и свекровь устало усядется в кресло у горящего камина, Аглая, приблизившись к ней, пролепетала:

– Вера Кирилловна говорите, прошу Вас!

Скарятина трагично вздохнула, и мрачно посмотрела на взволнованное лицо молодой женщины.

– Он не приклонен, – произнесла глухо Вера Кирилловна. – Ничего и слышать о Вас не хочет.

Аглая заломив руки, тяжко вздохнула, и на ее глазах выступили слезы.

– Вы были последней моей надеждой, – пролепетала Глаша, и села на канапе, которое стояло чуть в стороне от камина.

Скарятина смотрела на горящие дрова в камине, и хмурилась. Затем вдруг, она подняла на Аглаю глаза и произнесла:

– Однако мне кажется, я знаю средство помочь Вам, Аглая.

– Да? – с надеждой в голосе произнесла Глаша, и с воодушевлением посмотрела на свекровь. Вера Кирилловна долго молчала, и настойчиво смотрела в бледное лицо Глаши. Лишь спустя несколько минут она сказала:

– Вы должны вначале примириться с Дмитрием, и вернуться к нему как жена. Только так Вы сможете вновь видеть сына. Если Вы захотите этого Аглая, и будете настойчивой, Вы снова сможете жить в доме Мити, вместе с ним и с Петрушей.

– Нет, это невозможно! – воскликнула Аглая.

– Отчего же? – строго спросила Вера Кирилловна.

Вскочив на ноги, Аглая нервно скомкала платок в руках и с горячностью произнесла:

– Вряд ли Дмитрий Петрович хочет, чтобы я возвратилась в его дом. За последнее время я отчетливо поняла его негативное отношение ко мне. Да и я не в силах вновь выносить его близость.

– Не говорите так, Аглая. – устало произнесла Скарятина. – Я знаю, что Дмитрий не противен Вам. Вы прожили несколько лет вместе. Теперь возможно Ваши чувства к нему немного поостыли. Но это не повод для того, чтобы отказаться от примирения с ним. Вы должны вернуться к нему, ибо я чувствую, что он до сих пор любит Вас…

Глубоко вздохнув, Глаша внимательно посмотрела на Веру Кирилловну и, лишь пролепетала:

– Я не думаю что это так.

– Поверьте мне девочка, он любит Вас… Когда я была у него, я отчетливо это поняла. Да он не говорил мне этого, но в его глазах я видела огонь, когда он говорил о Вас. Я очень хорошо знаю своего сына, я сама такая. Да он произносил весьма дурные и неприятные вещи о Вас, Аглая, но я отчетливо распознала за всеми его фразами простую обиду и ревность. Да он скрывает это ото всех, но я вижу, как он страдает от одиночества. Если бы он хотел он бы давно уже женился. Я видела всех этих молоденьких девиц и их мамаш, которые крутятся возле него. Он говорит, что слишком занят сыном. Аглая подумайте, это Ваш единственный шанс. Если Вы вымолите его прощение, то снова будете рядом с сыном!

– Нет, нет, этого не будет! – горестно воскликнула Глаша и почти бегом выбежала из гостиной.

Скарятина смотрела ей в след и трагично заметила сама себе:

– И отчего они оба такие упертые? И лишь мучают себя и детей?

Двадцать третьего мая, Аркадий Васильевич обедал у Скарятиных. Вера Кирилловна зная о визите подполковника в свой дом, демонстративно уехала делать визиты, на прощание заявив Аглае, чтобы она одумалась и прекратила вести себя глупо, совершенно не думая о детях. Глаша промолчала в ответ. Когда на пороге дома появился Стрешнев с большой корзиной цветов и подарком в виде жемчужного ожерелья, Аглая окончательно смутилась. Аркадий Васильевич любезно отказался от обеда, и попросил Глашу уделить ему время наедине. Отчего-то Аглая сразу же поняла, что Стрешнев намерен говорить с ней о своих чувствах или даже о женитьбе. Хотя молодая женщина не испытывала влюбленных чувств к Аркадию, она все же побоявшись обидеть его, молча проводила его в гостиную. Как Аглая и предполагала не прошло и десяти минут, в течение которых Стрешнев произносил многочисленные фразы о ее красоте, как он перешел к решительным действиям. Подойдя к ней, он встал над ней и глухо прошептал:

– Я более не в силах молчать о своих чувствах, Аглая Михайловна.

– Нет, не надо, – горестно произнесла Глаша, зарыв личико ладонями, и уже жалея, что согласилась на этот разговор.

– Вы до сих пор неравнодушны к Дмитрию Петровичу? – бросил он негодующе.

– Вы не знаете всего, – пролепетала она, вставая с канапе, и отошла от него.

– Что он дал Вам кроме страданий? – не унимался Стрешнев, вперившись глазами в стройную спину Аглаи. Ему казалось, что настал, тот самый долгожданный миг, которого он ждал долгие месяцы. – Я люблю Вас!

– Нет, прошу Вас, молчите! – воскликнула она глухо, боясь повернуться к нему. Глаша теперь опасалась сделать опрометчивый шаг и запутать свою жизнь еще сильнее.

– Я не хотел, любить Вас. Видит Бог, я сопротивлялся, как мог. Но это чувство сильнее меня. Я не могу более молчать.

– Ах, как это печально, – заметила Глаша, не оборачиваясь, думая лишь о Петруше. Она понимала, что совершенно равнодушна к Стрешневу, но не знала, как отказать ему, не обидев.

– Аглая Михайловна, не отказываете мне категорично, – продолжал с чувством Аркадий Васильевич. – Я достаточно состоятелен, и могу обеспечить Вас и Вашу малышку. Еще в Севастополе едва Вы так неожиданно исчезли, я понял, что мне не хватает Вас. Ваш образ чистый пленительный и невозможно желанный, всегда будоражил мои мысли, но лишь теперь я понял, что хочу, чтобы Вы стали моей. Моей женой, моей возлюбленной, и музой.

Говоря это, Стрешнев медленно подошел к Аглае и осторожно положил свои руки ей на плечи. Он наклонился к ней и его горячие губы прикоснулись к ее волосам. Глаша вздрогнула, ощущая, что ей неприятна его ласка. В этот миг она отчего-то подумала, что если бы на месте Стрешнева был Дмитрий? Если бы все эти фразы сказал сейчас он? Если бы именно он сейчас целовал ее волосы? Тогда бы все решилось и встало на свои места. С того разговора со Скарятиной, Аглая долго мучительно думала над своей жизнью. И в последние недели она начала понимать, что Вера Кирилловна действительно предлагает ей правильный выход. Если бы сейчас ее плечи держал Скарятин, то она бы повернулась е нему и позволила ему себя поцеловать. И ее страдания бы, наконец, закончились. Но Стрешнев не был Дмитрием, и Глаша несчастно вздохнула. В этот момент раздал грозный голос Веры Кирилловны:

– Что здесь происходит?

Аркадий Васильевич тут же испуганно опустил руки, и оба повернулись к Скарятиной.

– Вера Кирилловна, это не то, что Вы подумали, – попыталась оправдаться Аглая, отходя на расстояние от подполковника.

– Вы принимаете меня за слепую? – распаляясь, воскликнула Вера Кирилловна.

– Вера Кирилловна, дайте мне объяснить, – попытался сказать Стрешнев. Но Скарятина гневно взглянула на него и недовольно воскликнула:

– Прошу Вас милостивый государь немедленно покинуть мой дом!

– Но я хотел лишь, – попытался вновь вставить Аркадий Васильевич. Но Вера Кирилловна невежливо перебила его:

– Надеюсь, сударь, я более не удостоюсь чести видеть Вас в своем доме, и рядом с моей невесткой. Мой сын Дмитрий Петрович, должен приехать сюда со дня на день! Он намерен вновь воссоединиться со своей семьей. И как Вы понимаете, Вы совсем не угодны в этом доме!

– Я прекрасно Вас понял мадам, – заметил недовольно Аркадий Васильевич, и нервно взглянув на Аглаю, поклонился женщинам и уже через пару минут скрылся за дверью.

– Вера Кирилловна, что это все значит? – раздался взволнованный голос Аглаи. Скарятина сделала на своем лице решительное выражение и твердо произнесла:

– Я написала Дмитрию обо всем. О том, что Алина его дочь и о том, что Вы готовы принять его.

– О Боже! – воскликнула Глаша, заломив руки. Она приблизилась к свекрови и пролепетала. – Откуда Вы знаете об этом?

– Николай перед смертью рассказал мне все. Я видела родовые книги в церкви, где крестили Алиночку, где подтверждена дата ее рождения. – Аглая прикусила губу и несчастно посмотрела на Веру Кирилловну. – Он скоро приедет. Вчера я получила от него письмо. Он уже в пути.

– Зачем Вы это сделали? – воскликнула Глаша, опуская глаза, не в силах смотреть на Скарятину, которая решала за нее ее судьбу. Но Вера Кирилловна, приблизилась к ней, и внимательно глядя Аглае в глаза, твердо заметила:

– Аглая, я более не в силах смотреть, как подполковник увивается за Вами. У Вас есть дочь. Девочке нужен отец. Дмитрий должен был знать обо всем с самого начала.

– Вы не понимаете, если бы он знал, он никогда бы, не отпустил меня.

– И правильно бы сделал! – категорично заявила Вера Кирилловна. Она взяла ладонь Глаши в свою руку и тихо настойчиво произнесла. – Ваш отец и мать на том свете. Кто если не я наставит Вас на истинный путь? Петруша нуждается в матери, в Вас Аглая. Отчего дети должны страдать в разлуке с родителями, только из-за Вашей с Дмитрием гордости и глупых необдуманных поступков? Вы должны вернуться к мужу, и стать, как и прежде одной большой семьей. Это Ваш долг перед детьми, поймите!

Отрицательно мотая головой, Глаша, боясь все это понять. Как ей теперь говорить с Дмитрием? Ведь все последние годы они общались с ним лишь в циничных, обидных фразах. Она уже привыкла плохо думать о нем. О его жестокости и о его предвзятом отношении к ней. Как теперь она сможет вернуться к нему, если они так давно отдалились друг от друга. Теперь она совсем не знала, что испытывает к Дмитрию Скарятину. Это были смешанные чувства горькой обиды, счастливых воспоминаний, страстных объятий и холодного безразличия. Она не могла понять, хочет ли она видеть его сейчас или нет? Скорее нет. Да и захочет ли он вновь жить вместе, это еще вопрос.

– Вера Кирилловна, но отчего Вы не спросили меня, прежде чем писать ему? – произнесла Глаша и на ее глазах навернулись слезы обиды.

– Потому что я вижу, как Вы оба разрушаете свою жизнь. Я прожила на этом свете много и скажу Вам Аглая, что сделаю все, чтобы Вы и Митя, жили вместе, в радости и согласии.

– Я понимаю, Вы любите Дмитрия как истинная мать. Но отчего Вы так печетесь обо мне? – обескуражено заметила Глаша.

– Да раньше я недолюбливала Вас, – констатировала факт Скарятина, поморщившись. – Мало того поначалу даже ненавидела. Но теперь Глаша, поверьте мне, я желаю Вам лишь добра. Вы будете счастливы с моим сыном, ведь я знаю, что он любит Вас. Иначе, как объяснить то, что едва я написала ему неделю назад, как он сразу же направился сюда. Я думаю, что лишь тот факт, что Алиночка не его дочь останавливал Митю от решительных действий по отношению к Вам…

Санкт – Петербург, особняк Скарятиных,

1837 год, Май

Передав Петрушу дворецкому и скинув лишь перчатки и шляпу, Дмитрий стремительно направился в гостиную. Едва он вошел в уютную просторную залу, как его цепкий взволнованный взгляд, прошелся по матери в бледно палевом платье, сидящей на диванчике и двум девочкам двух и четырех лет, играющих на ковре с куклами. Старшая с каштановыми волосами и зелеными глазами не привлекла внимание Скарятина. Младшая же розовощекая пухленькая черноволосая малышка, вызвала в душе Дмитрия целую гамму чувств. Он словно завороженный медленно подошел к девочкам, не спуская взгляда с малышки с ярко голубыми глазами. Ее густые черные волосы по плечи, чуть вьющиеся, блестящие, знакомый цвет глаз и вздернутый носик, привели все чувства Скарятина в смятение. Малышка имела немыслимое сходство с ним.

– Митя! – воскликнула Вера Кирилловна, вставая. – Как ты скоро. Мы ожидали тебя только через неделю.

Дмитрий же не спускал ненормального взгляда с маленькой черноволосой девочки, чем вызвал ее испуг. Она вскочила на ножки и, забившись в широкую юбку бабушки, расплакалась. Вера Кирилловна тут же подхватила Алину на руки и начала успокаивать.

– Здравствуйте матушка, – произнес Скарятин и глухо добавил. – Где она?

– В своей спальне, наверное, – ответила Вера Кирилловна.

Словно очнувшись, Дмитрий резко развернулся и стремительно вышел из гостиной.

Раздался глухой сильный звук, раскрывшейся двери. Глаша обернулась. Высокая мрачная фигура, нервная и угрожающая, вызвала у нее испуг. Однако узнав Скарятина, она тяжело облегченно вздохнула. Его вид, изменившийся и знакомый, вызывал в ее сердце смешанные чувства нежности и боли. Он был без трости, в темно-сером дорожном сюртуке без украшений. В грязных сапогах, на которых блестела вода, с чуть взлохмаченными темными волосами.

Очертания ее нежного тела, в жемчужном шелковом платье, с широкими рукавами и вырезом, обнажающем ее плечи, заставили сердце Дмитрия забиться глухими частыми ударами. Судорожно сглотнув комок в горле, он чуть прищурился. Вновь и вновь пробегая темным взглядом по притягательной фигурке жены, он ощущал, что именно этого момента он ждал многие месяцы. Наконец, он остановил свой горящий взор на ее ярких темных глазах.

Лишь несколько дней назад Аглая, по настоянию Веры Кирилловны, сменила строгий черный цвет траура на послабленный, во время которого разрешалось носить белые и серые тона. И теперь Аглая ощущала себя неуютно в столь открытом наряде. Однако Глаша отчетливо понимала, что Вера Кирилловна преследовала свою цель. Ведь тогда неделю назад она завила на лестнице в парадной, что намерена воссоединить их с Дмитрием. И уже на следующий день категорично велела слугам вынести все черные платья из комнаты Аглаи. После дневного недовольства молодой женщине ничего не оставалось, как надевать менее строгие платья, в одном из которых она и была сейчас.

– Я хочу знать лишь одно, – произнес мрачно Скарятин, медленно проходя в комнату и останавливаясь от нее в нескольких шагах. – Это моя дочь?

Аглая печально вздохнула, и неотрывно глядя в его горящие голубые глаза, просто ответила:

– Она родилась восьмого апреля 1835 года. Видимо Господу угодно, чтобы все мои дети были Вашими.

Он замер и тут же высчитал в своей голове день зачатия. Это было то жаркое лето. Те последние сладострастные недели, когда они не могли насытиться друг другом. Значит когда, в октябре она уходила от него, она уже была беременна. По странной случайности все их дети зарождались в то время, когда они были особенно и много близки. Сквозь зубы выдохнув, Дмитрий, прихрамывая, стремительно приблизился к ней. С неистовством притиснув стройный стан Аглаи к своей груди, он страстно прошептал у ее виска:

– Вы невозможная женщина… Не знаю, сколько Вы еще будете мучить меня… но теперь я понимаю лишь одно… Я люблю Вас…

Следующие полчаса, во время которых, Скарятин с силой прижимая ее теплое тело к себе, нежно шептал Аглае какие-то глупые фразы об ее красоте, сладости и о том, как ему было плохо без нее, она стояла, тихо не шевелясь. Он периодически осторожно целовал ее лоб, волосы и щеки, с трепетом притискивая молодую женщину к широкой груди, и ласкал своими настойчивыми пальцами ее спину, обнаженные плечи и длинные пряди светлых волос. В какой-то момент Глаша тихо произнесла:

– Дмитрии Петрович, Вы приехали с Петрушей?

Лишь на миг его рука замерла у нее на шее, а затем продолжила свое исследование ее плечей, и он глухо прошептал:

– Пойдемте вниз. Дети, наверное, заждались нас, – Он осторожно приподнял ее подбородок рукой и приник к ее губам. Лишь спустя несколько минут, после того как Дмитрий почувствовал, как ее нежные ручки обвили его шею, он оторвался от ее рта и ласково улыбнувшись Глаше, произнес. – У нас еще будет время начать все заново, с чистого листа, моя птичка…

Февраль 2012 г.

Дизайн обложки Ася Ель.

В оформлении обложки использованы фотографии с сайта https://stock.adobe.com.com по стандартной лицензии.