Глава III. Жизненные потери

Севастополь, Графская пристань, 1836 год, Май

Светловолосый малыш в ярком синем костюмчике, весело прыгал по дорожке, стуча палкой по камням. Рядом с ним шел высокий, мрачного вида господин в штатском костюме, с дорогой тростью и шляпой в руках. У мужчины была заметна статная выправка, которая наводила на мысль, что он бывший военный.

В то время Севастополь был военным городом. Основная часть мужского населения, или состояло на военной морской службе, или работало на нужды флота. Оттого увидеть на улицах штатского было редкостью, и то, скорее всего он был или в увольнении или в отставке.

Пятилетний мальчик, резко остановился на вершине ступеней, которые вели под арку и, указывая в сторону моря, с восторгом воскликнул:

– Папа, какой он красивый! А как называется этот корабль?

– Это бриг, – с воодушевлением произнес темноволосый мужчина, останавливаясь рядом с ребенком, и так же устремив внимательный голубой взор на гладь залива, по которому плыл белопарусный красавец.

– А ты плавал на таком корабле? – спросил мальчик, беря отца за широкую ладонь и заглядывая ему в глаза.

– Плавал, – сказал глухо мужчина, и сглотнул. Дмитрий отчетливо вспомнил, как под ногами качается палуба, и как соленый ветер в лицо обжигает щеки. Как давно он не был в море. Уже давно он тосковал по этому ощущению свободы бескрайней морской стихии.

Скарятин долго смотрел на морскую гладь, и вдруг он заметил внизу на берегу девушку. Совсем еще молоденькую, темноволосую и босую. Она шла, утопая ногами в прибрежной волне, и несла небольшую корзину рыбы. Он не спускал заинтересованного взгляда с девушки, следя за ней. Мысли Дмитрия, тут же нарисовали другую фигурку, в белом платье и светловолосую. Когда то давно он увидел ее так же на берегу. Тогда она спасла ему жизнь, полюбив его. Горькое и одновременно сладкое имя Аглаи появилось на его губах, и он тяжело вздохнул. Прошло уже больше года, после того как он чудом возвратился из того трагичного плавания, и полтора года как он видел ее. Однако ее лик, ее запах, и ее образ постоянно витали в его мыслях. Не проходило и дня, чтобы он не вспоминал Глашу. Воспоминания эти были все время разными. То сладостными, то печальными, то нежными, то болезненными. Весь этот морально тяжелый год Дмитрий вел аскетический образ жизни. Он не выходил в свет, не делал визитов, и покидал особняк лишь для прогулок с сыном. Отчего-то с исчезновением из его жизни Аглаи, ему совсем не хотелось бывать на людях. Он ничего не знал о ней. Правда один раз, желая узнать, где находится Николай, и тем самым узнать что-нибудь об Аглае, Дмитрий в письме матери спросил, знает ли, она что-нибудь о брате? Вера Кирилловна отвечала, что видела сына год назад, когда он приезжал к ней после своего чудесного возвращения в Россию. Далее Скарятина писала о том, что Николай, решив все дела по восстановлению документов, уехал с Аглаей в Италию. После письма матери Дмитрий совсем сник и более не предпринимал попыток, разузнать что-либо о судьбе Глаши. С того дня он дал себе зарок, что более не будет унижаться перед этой неблагодарной женщиной, которая так легко оставила его. Тогда, с ожесточением скомкав в руке письмо Веры Кирилловны, Скарятин поклялся себе, что не будет более искать Аглаю и сделает все, чтобы забыть ее.

Взгляд Скарятина невольно вновь переместился на корабль, который так и курсировал у берега, и Дмитрий чуть прикрыв глаза, представил другую картину. Как было бы чудесно плыть на белоснежном паруснике по водным бескрайним просторам. Вдыхать соленый ветер, и чувствовать рядом присутствие любимой женщины. Да он мог себе позволить купить небольшой корабль, и путешествовать, взяв с собой Аглаю и сына. Но этого никогда не будет, это лишь картины из его больного воображения, понял Скарятин.

Снова тяжело вздохнув, Дмитрий обернул лицо на сына и печально улыбнувшись, произнес:

– Когда-нибудь мой мальчик, мы отправимся с тобой в плавание, вот на таком корабле обещаю тебе.

День стоял чудесный, не жаркий и солнечный. Он был хорош для пеших прогулок. Скарятин очень любил с сыном прогуляться по берегу. Они проходили мимо небольших заливов и бухт, где пахло свежестью моря и соленым воздухом.

К ним приблизились две дамы.

– Добрый день Дмитрий Петрович, – произнесла одна из них, пожилая с неприятным сухим лицом.

– Здравствуйте, Мария Романовна, – поклонился Дмитрий, целуя ей руку. Он поклонился так же другой даме, молодой светловолосой девушке лет восемнадцати с живыми серыми глазами. – Елена Никитична.

– Теплый вечер сегодня, – заметила Мария Романовна. – Мы с дочкой тоже решили прогуляться.

– Как здоровье уважаемого Никиты Сергеевича? – спросил Скарятин холодновато.

– Он в добром здравии, – ответила Мария Романовна, и вдруг добавила. – Раз уж мы повстречали Вас милостивый государь, хочу пригласить Вас на званый обед в предстоящую субботу. Весь город будет у нас. Будем рады видеть и Вас, Дмитрий Петрович.

– Премного благодарен, – натянуто заметил Скарятин. – Но вынужден отказаться. В предстоящую субботу у меня неотложные дела.

– Что ж очень жаль, – произнесла жеманно Мария Романовна. Дамы распрощались со Скарятиным, и пошли в противоположную сторону.

Дмитрий же отвернувшись обратно к морской глади, почти забыл обо всем окружающем, любуясь переливающейся морской пучиной.

– Папа, это была моя мама? – спросил вдруг Петруша, провожая взглядом женщин.

Странный вопрос Петруши вмиг возвратил Дмитрия в реальность. Он резко повернулся к мальчику и, мрачно глядя на сына, сказал:

– Нет, конечно.

– Но я помню, что мама была такая же молодая и у нее были такие же белые волосы, как у этой девицы. Только я плохо помню ее лицо.

– Твоя мать умерла, – отрезал Скарятин. – Я уже говорил тебе об этом, Петр. И хватит говорить всякие глупости.

А в это время дамы отошли на довольно значительное расстояние от Скарятиных и завели между собой разговор.

– Этот нелюдимый Скарятин, совсем не меняется, – заметила желчно Мария Романовна, обращаясь к дочери. – Как его жена уехала, так его характер стал совсем несносным. С ней он хоть иногда выходил на люди.

– Маман, я же говорила, что не стоит к нему подходить, но Вы совсем не слушаете меня. Он такой неприятный, – заметила веселая Елена. Мрачность Скарятина вызывала в ней чувство тревоги.

– Зря ты так, – пожурила дочь Мария Романовна. – Вот бы хороший муж для тебя вышел. Он видный мужчина, и фигурой и лицом.

– Да уж, хромой, – заметила кисло Елена.

– И что? Зато он богат. Да и возраст у него подходящий для женитьбы.

– Я уже говорила Вам маман, что я не выйду за старого.

– Какой же он старый, Елена, в самом деле? – опешила Мария Романовна. – Ему еще и сорока, нет. К тому же видно, что человек серьезный и порядочный, не то, что эти твои вертихвосты, молодые юнкера.

– Они веселые, затейливые.

– Для семейной жизни спокойность нужна, да деньги, – заметила со знанием дела Мария Романовна. – Вот как раз господин Скарятин очень хорош для этого. В отставке уже, и дом в столице у него имеется. Да и крестьян крепостных несколько тысяч душ. Чем не завидный жених?

– Если он такой завидный муж, отчего же от него жена год назад сбежала? – не удержалась Елена.

– Кто ж знает? – вздохнула Мария Романовна. – А ты Елена, присмотрись получше к нему, говорю тебе, хороший жених.

– Не нравится он мне. Взгляд у него такой темный, неприятный, словно в самую душу проникает.

Скарятин ездил по делам в адмиралтейство. Уже давно губернатор предлагал, ему должность инспектора по снабжению военных кораблей. Однако Дмитрий не соглашался, замечая, что он военный и далек от этих дел. И сегодня, едва заехав в порт повидать своих старых знакомых и друзей, он наткнулся на Павла Ивановича, который опять завел этот разговор о должности. Дмитрий вежливо, как и раньше отказался, однако у него испортилось настроение. Он вернулся домой около пяти вечера, и сразу же пошел в сад, где должны были быть Акулина Федоровна и Петруша.

Едва Скарятин вошел в садовую калитку с торцевой стороны усадьбы, как почувствовал нечто неладное. Какое-то шестое чувство подсказало ему, что в доме витает какой-то странный запах. Прихрамывая и умело опираясь на трость, Дмитрий, проворно приблизился к детским качелям, и еще издалека услышал мелодичный женский смех. Странный до боли знакомый голос, почудился ему, когда он вышел на лужайку.

Остолбенев от картины, которая неожиданно открылась ему, Скарятин застыл на месте, ощущая, что ему не хватает воздуха. Молодая женщина в дорогом голубом платье, играла в салки с Петрушей. Очередной раз, поймав мальчика, светловолосая женщина подхватила его на руки и, закружив начала целовать малыша в розовые щечки. Ее стройная фигурка, нежные изгибы рук, светлые, почти белые волосы, собранные в затейливую прическу с локонами, поворот ее головки, маленькая белая туфелька, которая выглянула на миг из-под платья, невозможно узкая талия, в сравнении с полной высокой грудью, сладкая приятная улыбка, и темный бархатный разрез ее глаз – все это было до судороги в сердце знакомо Дмитрию. Аглая, а это была действительно она, появилась здесь, в его саду, словно по волшебству, и вот так просто играла с Петрушей.

Аглая вдруг замерла, заметив Скарятина, так же как и Акулина Федоровна, которая стояла неподалеку. Обе женщины устремили испуганные взгляды в сторону Дмитрия, как будто он застал их за неприличным занятием. Спустив сына с рук, Глаша выпрямилась и внимательно посмотрела на Скарятина, который стоял, словно окаменев, с побледневшим лицом всего в десятке шагов от них.

Безумные дикие мысли тут же захватили существо Дмитрия, и он ощутил, как его сердце бешено стучит в висках. Эта женщина, которая была так нужна ему два года назад, женщина, которую он обожал многие годы до того, женщина, из-за которой он пошел на подлость, женщина, которая оставила его так легко и, наконец, женщина, которую он желал увидеть хоть на миг все эти долгие полтора года, сейчас была перед ним и смотрела на него печальным призывным взглядом. Весь этот год он безумно желал разыскать ее, броситься за ней, и вымаливать у нее прощение на коленях, но не мог. Его гордость, которая была слишком уязвлена, не позволяла ему опуститься до подобного унижения перед женщиной. Нет, он никогда бы не допустил, чтобы Аглая узнала, как он страдал из-за нее, и умер бы под пытками, но никогда бы не открыл ей страданий своего сердца. И теперь, когда он видел перед собой Глашу, она показалась Скарятину еще прекраснее, чем он помнил ее. Ее глаза темные, яркие с поволокой словно светились, озаряя ее бледное нежное лицо. В тот миг он ощутил, что никогда не любил ее сильнее, чем сейчас. Не в силах сдержаться, будучи под властью обуявших его чувств, Дмитрий судорожно сжал правой ладонью набалдашник трости. Не контролируя своих действий, он невольно протянул вторую свободную руку к ней, одними губами прошептав:

– Моя птичка…

Не понимая, отчего Скарятин ведет себя так странно и, отразив на его лице целую гамму чувств от удивления, до нежности, Аглая громко произнесла:

– Добрый день Дмитрий Петрович, – она сглотнула нервный комок и добавила уже более твердо. – Нам надобно поговорить.

После ее слов, Дмитрий как будто опомнился и осознал, что Аглая, не является плодом его больного воображения. Она была до того реальна, соблазнительна и желанна, что он начал нервно дергать галстук, который стягивал его шею, чтобы нормально дышать. Лишь спустя минуту, повелительно обратившись к няне Петруши, он глухо произнес:

– Уведите мальчика.

Сделав несколько прихрамывающих шагов, и остановившись напротив молодой женщины, Скарятин краем глаза проследил за тем как, Акулина Федоровна подхватила недовольного Петрушу на руки и исчезала с ним на розовой алее. Дмитрий, наконец, справился со своим волнением, и перевел настойчивый темный взор на Аглаю.

– Вы приехали, чтобы остаться в моем доме? – задал он щекотливый вопрос вполне спокойным тоном. Он продолжал судорожно сжимать ладонью набалдашник трости, пытаясь всеми силами держаться и не показать ни единым жестом, ни единым взглядом, как взволнован. Дикая нереальная надежда на счастье забрезжила в сердце Дмитрия, и он почти ощутил, вкус нежного тела Глаши на своих губах.

– Вы прекрасно знаете, что это невозможно, – заметила она, поджав губки, и опуская прелестный взгляд на кисти рук, которые нервно теребили оборку на платье. – Николай Петрович, мой муж. Вы знаете, что я не могу быть с Вами. Я приехала из-за сына. Мне плохо без Петруши, ежечасно мысли о нем мучают меня.

– Вы приехали только из-за сына? – спросил он бесцветным голосом.

– Дмитрий Петрович, Вы должны понять меня! – воскликнула она в сердцах и устремила на него горящие темно-ореховые глаза. – Я его мать. Я не могу находиться вдали от него. Я должна видеть его!

Она видела его бледное лицо, и чудовищный уродливый шрам, который начинался со щеки, расширялся к шее, и далее скрывался за складками высокого галстука. Его волосы черные и густые, были немного тронуты сединой у висков. Трагичный нервный оскал его полных губ, делал его лицо похожим на маску. Некогда живые глаза его, теперь имели лихорадочный темно голубой оттенок.

– Когда Вы сбежали словно воровка, Вы не думали о сыне, – произнес Дмитрий тихо, словно сам себе. – А теперь…

– Прошу Вас, позвольте мне хотя бы иногда видеться с Петрушей, – с мольбой в голосе воскликнула Аглая, перебив его, и в порыве, чуть придвинулась к нему.

Скарятин тут же выставил вперед руку, словно предостерегая ее от приближения. Она замерла от него в нескольких шагах. Аглая не понимала, его странного темного взгляда и выражения его лица, похожего на восковую маску. Она лишь ждала своего приговора.

Дмитрию до безумия хотелось приблизиться к ней и обнять ее. Прошептать ей как она желанна и что он до сих пор любит ее. Но он не мог. Не мог, ибо она этого не хотела. Она приехала только ради ребенка. Он Дмитрий был нисколько не интересен ей, как и тогда два года назад, когда она без колебаний уехала с Николаем. Он осознавал, что если бы не Петруша, Глаша бы никогда не появилась на пороге его дома. Это горькое осознание ее безразличия к себе, вкупе со своей до сих пор пылающей страстью к этой женщине, привело Скарятина в бешенство. Он ощутил, что его рука до боли сжимает набалдашник трости.

Гнев перекосил лицо Дмитрия, сделав его страшным.

– Пойдите прочь из моего дома, нахалка! – прохрипел он, едва сдерживаясь, чувствуя, что готов сделать нечто ужасное. – Петрушу Вы больше никогда не увидите!

Аглая отшатнулась от него в страхе, увидев перекошенное дикое лицо Скарятина. Попятившись от него, она тихо произнесла:

– Вы не в себе?! Я лишь попросила…

– Убирайтесь, я сказал! – взорвался Дмитрий, делая угрожающий шаг к ней. Желая только одного ударить ее. Однако последние остатки разума еще были в его сознании. И именно ими он сдерживал еще себя. – Если Вы еще раз посмеете появиться в моем доме, я собственноручно придушу Вас!

В следующий миг он поднял трость, словно оружие и замахнулся на нее, желая только одного раздавить эту неблагодарную наглую женщину.

Аглая в ужасе ахнула и, прикусив до крови губку, дико посмотрела на этого человека. Она никогда не видела Скарятина в таком гневе и этой дикой несвойственной ему роли. Шрам на его шее стал багровым, и Дмитрий показался Глаше чудовищем. Она нервно прижала пальцы к губам и, развернувшись, почти бегом устремилась прочь из сада.

Дождь лил с самого утра. Аглая стояла на крыльце, в темном муаровом платье, невозможно промокшая, и невозможно прекрасная. Она стояла так уже четверть часа, требуя, чтобы ей открыли дверь. Ее настойчивость раздражала Скарятина. Немигающим мрачным взором он следил за Глашей со второго этажа дома, чуть отодвинув занавеску, и чувствовал, что поведение этой женщины в данный момент времени, не просто волнует его, но и задевает самые чувствительные струны его души.

Он велел не пускать ее на порог. А так же отказался спуститься вниз и удостоить ее разговором, о котором она просила. Он передал ей через слугу, который вышел к ней четверть часа назад, чтобы она уходила. Однако она не ушла, а стояла уже двадцать минут на крыльце и настойчиво стучала в дверь, уговаривая дворецкого впустить ее. Дмитрий естественно не слышал ее слов, но прекрасно видел, ее лицо нервное, и бледное, которое выражало искреннее страдание.

Прошла уже неделя, как она появилась в Севастополе. И ежедневно она простаивала по часу у порога его дома, пытаясь добиться разговора со Скарятиным. Опасаясь, что ей вновь удастся ненароком увидеться с сыном, Дмитрий запретил Акулине Федоровне выходить с мальчиком на улицу. И велел гулять лишь на веранде дома, что выходила в сад, где Аглая не могла увидеть их.

Уже прислонившись горячим лбом к холодному стеклу, Дмитрий, словно в дурном сне, следил за каждым движением Аглаи, понимая, что если ее визиты будут продолжаться и далее, он не сможет быть таким стойким. Всю неделю ему удавалось не подходить к окну, едва она появлялась у его дома. Однако сегодня что-то надломилось в нем, и он подошел к окну. До сих пор он не мог выкинуть эту коварную изменницу из сердца. Теперь, проводя печальным нежным взглядом по ее стройной фигуре на крыльце, Скарятин отчего-то подумал о том, что если бы Глаша только приехала одна, если бы она пожелала вновь жить с ним, он бы не раздумывая, все простил ей. Но она все делала не так. Словно специально заставляла его страдать, и выглядеть бессердечным черствым человеком. Он чувствовал, что еще пара таких ее визитов, и он сдастся. Этого он боялся, ибо понимал, что это слабость. А слабости были не приемлемы для мужчины.

Словно почувствовав его присутствие, Аглая вдруг подняла голову вверх и устремила лицо в его сторону. Дмитрий быстро отпрянул от окна, и задернул занавесь, тяжело дыша и шепча под нос ругательства. Через какое-то время она все же ушла, и Скарятин посмотрев на часы, отметил, что всего шесть вечера, и он еще успеет сходить на привокзальную площадь, посмотреть новых лошадей.

Дождь закончился. И уже через полчаса Дмитрий вышел из дома и подошел через ажурную калитку их сада, которую услужливо открыл перед ним слуга. Едва выйдя на улицу, Скарятин нос к носу столкнулся с Николаем. Видимо только что подошедший к его дому, изменившийся с тем же добрым и спокойным взглядом, младший брат вызвал у Дмитрия недовольное удивление.

– Не думал, что мой брат так жесток! – без предисловий жестко заметил Николай, вставая на пути Дмитрия.

– Что Вам угодно? – ощетинился Дмитрий, так же, не здороваясь с братом и называя его на “Вы”.

– Неужели, как и раньше ее страдания безразличны Вам? – произнес громко с вызовом Николай, загораживая Дмитрию дорогу. Николай был одет в дорогую одежду, и причесан по последней моде. Усы, которые он отпустил весьма шли ему, и Дмитрий отметил, что после последнего раза, когда он видел его, он стал весьма импозантным.

– Дайте мне пройти Николай Петрович! – проскрежетал Дмитрий, ощущая, что не переживет этой словесной перепалки. Брат хоть и числился в душе Скарятина в числе врагов, однако где то внутри Дмитрий ощущал, что не может говорить с Николаем, как с соперником, и просто вызвать его на дуэль или убить. Это была какая-то страшная насмешка судьбы, что его родной брат стал его соперником. Дмитрий все бы отдал, за то чтобы это было не так.

– Она плачет каждый день, каждую ночь. А в остальное время постоянно вздыхает и молится, – вымолвил нервно Николай.

– Неужели?! – съязвил вдруг Дмитрий. – Правильно пусть замаливает свои грехи!

– Не смей говорить о ней в подобном тоне! – произнес с вызовом Николай, хватаясь по привычке за пояс, где обычно было прикреплено оружие. Однако его рука пролетела мимо, ибо он был в штатском костюме, и естественно оружия при нем не могло быть.

– Вот будет комедия, если мы подеремся прямо на улице, как ты считаешь? – ехидно заметил старший Скарятин. И своей фразой немного разрядил напряжение, которое возникло между ними. Николай глубоко вздохнул, понимая, что погорячился и более спокойно заметил:

– Если ты хоть немного еще любишь ее, прошу, дай ей возможность видеться с Петром. Ведь мальчику тоже плохо без матери.

– Ему хорошо и без нее! – произнес безапелляционно Скарятин. – Она полтора года не вспоминала о нем.

– Неправда, – ответил Николай. – Она бы забрала сына с собой! Но ведь это ты отдал приказ своим слугам, не отдавать мальчика. Все это время она ежедневно говорит о нем. Лишь твой невозможный упертый характер останавливал ее от приезда сюда.

– Ах, ах, прямо героиня трагедии, – продолжал все тем же циничным чуть насмешливым тоном Дмитрий. – Чистая прелестная дева, и злой жестокосердный муж! Смешно право!

– Да будь серьезным, Дмитрий Петрович. Не думай, что я забыл, как ты затащил ее в повторный брак, едва узнал о моей смерти. И потом как ты пытался утаить мое появление от нее. Но ради ее спокойствия я простил это тебе. Но более я не в силах видеть ее страдания, оттого и решился на этот разговор с тобой.

– И напрасно! – ощетинился тут же Дмитрий. – Я сказал, что сына ей более не видать! И это последнее мое слово! Она сделала свой выбор. Пусть теперь пожинает плоды своих дел!

Николай долго пронзительно смотрел на брата, как будто желал, чтобы тот покаялся в своих словах. Но Дмитрий наоборот выпрямился и, так же прямо твердо смотрел на него немигающим взором. И тут Николай сильно закашлялся. Сначала Дмитрий нахмурился, а затем отметил, что кашель брата какой-то нехороший, приступообразный и непрерывный.

Уже спустя несколько минут, когда Николай, приложив кружевной платок ко рту, попытался сдерживать кашель, Дмитрий приблизился к нему. Приступ чуть отпустил Николая, и он убрал платок, но Дмитрий заметил немного крови на белоснежной ткани.

– Ты болен? – спросил Скарятин напряженно.

– Оставь меня, – отмахнулся Николай и, решив, что дальнейший разговор ни к чему не приведет, младший Скарятин направился вниз по улице. Дмитрий удрученно смотрел ему вслед и видел, что брат идет, медленно и покачиваясь. Вдруг он снова закашлялся, и резко прислонился к одному из деревянных заборов дома. Через минуту, не в силах прокашляться Николай начал чуть оседать. Скарятин ощутил укор совести и тут же нагнал Николая. Младший Скарятин навалившись на забор, прикрыв глаза, дико хватал ртом воздух, как будто задыхаясь. Его странное болезненное состояние вызвало в душе Дмитрия жалось и он, придержав брата за плечо, произнес над ним:

– Тебе нужно показаться доктору.

Николай открыл глаза, и спокойно взглянул в обеспокоенное лицо брата и, его губы тронула печальная улыбка.

– Врачи делают все возможное, – произнес он тихо.

Чувствуя свою вину в приступе брата, Дмитрий, нахмурившись, предложил:

– Давай я провожу тебя до дому.

– Я дойду сам, – жестко ответил Николай, отталкивая его руку.

– И все же я провожу, – заметил настойчиво старший Скарятин. – Хоть Вы и считаете меня подлецом Николай Петрович, однако моя совесть не позволяет мне оставить Вас сейчас посреди улицы одного.

– Я никогда не говорил тебе подобного, – возмутился Николай.

Едва они вошли в смежные номера гостиничного номера, как увидели Глашу, с малышом на руках. Она была одета в простое домашнее платье, белое в бледный цветок, с открытыми плечами и короткими рукавами. Волосы ее, распущенные и чуть перехваченные атласной лентой сзади, свободно спадали на ее спину. Несколько локонов выбившись из прически, красиво обрамляли ее личико, оттеняя бархатные карие глаза.

Заметив на пороге Николая в сопровождении Дмитрия, молодая женщина удивленно ахнула, и тут же кликнула няньку, которая появилась из смежной комнаты. Передав ей ребенка, Аглая велела идти с ним в спальню.

Дмитрий, пытливым напряженным взором, невольно отметил возраст ребенка, не более годика, совсем малыш. Он отчетливо вспомнил как совсем недавно, Глаша так же держала на руках Петрушу и, так же как и сейчас ее волосы густые и непокорные, спадали мягкими светлыми волнами на плечи. Ее облик, вмиг воскресил в его памяти воспоминания о той жизни, когда она жила подле него. Однако сейчас она была не в его доме, и этот ребенок, был совсем не его.

– Что-то случилось? – пролепетала Аглая, не понимая, отчего Николай вернулся не один и отчего Дмитрий поддерживает его.

– Я все объясню, – начал Николай, проходя. Дмитрий же, смерив фигурку молодой женщины странным темным взглядом, резко развернулся и быстро вышел прочь, ощущая, что не в силах выдержать еще и этот удар. Всю обратную дорогу до дома, Дмитрий проделал нервным быстрым шагом, окончательно потеряв желание идти на рынок. Факт того, что у Аглаи и Николая родился ребенок, и теперь у Петруши был не просто брат или сестра, а соперник за любовь матери, стал для Дмитрия очередным потрясением. Он отчетливо понимал, что теперь вероятность, того, что Аглая вернется к нему, сводилась почти к нулю. Его призрачные надежды на ее возвращение рухнули в тот миг, когда он увидел малыша на ее руках. Ибо этот ребенок, был от любимого человека. Вряд ли теперь имея желанное дитя от Николая, Глаша могла бы помыслить вернуться к нему Дмитрию.

Когда он вошел в детскую Петруша еще не спал. Он играл с военными солдатиками и отдавал им команды. Дмитрий, сгреб сына в охапку и, с силой прижав мальчика к своей груди, тихо прошептал:

– Она никогда не любила нас, и никогда уже больше не полюбит…

Санкт – Петербург, особняк Скарятиных,

1836 год, Сентябрь

Николай слег сразу же по приезду в Петербург. Именно Николай настоял на том, чтобы они приехали в дом Веры Кирилловны. Уступив просьбе мужа, Аглая согласилась, и теперь, когда они жили вместе с малышкой Алиной в родовом особняке Скарятиных, молодая женщина, старалась не замечать подозрительные и осуждающие взгляды Скарятиной.

Аглая и Вера Кирилловна посменно присматривали за больным Николаем, находясь у его постели, ежечасно сменяя друг друга. Доктор, которого немедленно вызывали, констатировал факт, что чахотка Николая прогрессирует с нарастающей скоростью, и сделать ничего нельзя. Через две недели Николай был уже постоянно в бессознательном состоянии, и приходил в себя лишь во время сильных приступов кровяного кашля, во время которых отхаркивал большие сгустки крови. Едва Вера Кирилловна сменяла Аглаю у постели Николая, как молодая женщина спешила в детскую к Алине, и тихо смотря, как спит дочка, тихо плакала, понимая, что Николай обречен.

Двадцать девятого числа состояние Николая на некоторое время улучшилось, и он даже пришел в сознание, и поговорил с каждой из женщин наедине. Однако к вечеру у него поднялась лихорадка, и он впал в беспамятство. Около двенадцати часов следующего дня пришел доктор и, осмотрев больного, заметил, что Николаю Петровичу осталось жить совсем немного. Около четырех часов вечера, когда в его спальне находились Вера Кирилловна, Аглая и доктор, Николай вдруг пришел в себя и после продолжительного кашля, спокойно и тихо прошептал:

– Я счастлив, что умираю здесь, рядом с моей семьей, – Он посмотрел сначала на мать, которая сидела рядом с ним, в затем перевел взгляд на Аглаю, которая держала маленькую Алину на руках. – Матушка, позаботьтесь об Аглае и малышке, прошу Вас. И не сильно горюйте обо мне.

Вера Кирилловна всхлипнула и чуть отвернула голову, чтобы сын не видел, что ее глаза полны слез. Николай не спускал взгляда с молодой женщины, в простом темно синим платье и его лицо просветлело:

– Я рад, что последние годы моей жизни, Вы были со мной Глашенька. О большем я и не мог просить Создателя, – произнес он тихо. – Прошу после моей кончины, обязательно устройте свою жизнь, я желаю этого. Вы должны выйти замуж повторно, дабы у моей дочери был отец.

Николай замолчал и судорожно сглотнул, отметив, что бледность Аглаи почти мертвенна. Ее блестящие волосы сегодня были собраны сзади в простую прическу, однако ее глаза темные яркие и блестящие казались единственным живым местом в ее облике. Больной перевел взгляд на малышку. Алина словно понимая трагичность момента, тихо сидела на руках матери и, поджав губки, спокойно смотрела на все происходящее. Николай ласково улыбнулся дочери, и сказал:

– Любите за меня мою Алиночку. Когда она вырастит, прошу, расскажите ей обо мне. О том, что я благословил ее на брак, с тем человеком, которого она полюбит…

Николай умер первого октября в шесть часов пополудни. Отпевание было назначено на субботу через пять дней. Дабы могли приехать все родственники. Вера Кирилловна немедленно дала телеграмму в Севастополь Дмитрию, о кончине брата. Однако на похоронах, старший Скарятин, так и не появился.

Прошла неделя с похорон Николая, и Аглая засобиралась в дорогу. Она прекрасно видела отношение Веры Кирилловны к ней. Еще по приезду месяц назад, Скарятина приняла ее холодно, отстраненно и высокомерно, как и раньше. Единственное, что удивило Аглаю, что Вера Кирилловна сразу же прониклась к малышке Алине. Она тут же высказалась, что ее внучка, красивая и весьма умная, вся в нее. Вера Кирилловна постоянно твердила всем, что она, наконец, получила долгожданную дочь в лице внучки, о которой мечтала всю жизнь.

Оттого едва узнав, что Аглая намерена уехать из ее дома, Скарятина влетела в спальню молодой женщины и воскликнула:

– Аглая, что я слышу, Вы намерены покинуть мой дом? И лишь меня моей девочки?

Опешив от такого нападка Глаша, обернулась к Скарятиной, опуская в коробку платье, которое намеревалась взять с собой.

– Но Вера Кирилловна, именно Николай Петрович, царство ему Небесное, настаивал, чтобы мы приехали сюда. Я не желала этого. Не будем лукавить перед друг другом, я прекрасно вижу, что Вы не рады моему присутствию в своем доме. И теперь после кончины Николеньки, я не могу злоупотреблять Вашей добротой.

– Оставьте, этот надменный тон, Аглая, – возмутилась Вера Кирилловна и, подойдя к малышке, которая играла ленточками на ковре у ног матери, осторожно подхватила ее на руки. – Да я никогда не скрывала свое отношения к Вам. Но Вы мать моей внучки. И я не желаю, чтобы моя обожаемая девочка скиталась по чужим домам.

– Отчего Вы говорите так, Вера Кирилловна? – с обидой в голосе заметила Аглая. – Николай Петрович, оставил нам небольшой доход и дом в Твери. Мы поедем туда.

– Тверь! – воскликнула Скарятина, испуганно прижимая легкое тело девочки к себе. – Что еще за место! Чистое захолустье! Моя единственная внучка должна жить в столице. Только здесь самые лучше учителя, театры и публика. Не уподобляйтесь моему нелюдиму Дмитрию, который держит Петрушу в этом провинциальном Крыму. Сколько я не писала ему, чтобы он переехал в Петербург, так все напрасно!

– В Крыму чудесный здоровый воздух, – попыталась оправдать Скарятина Аглая, понимая, что Дмитрия в Севастополе удерживал не только воздух, но возможность находиться рядом с морем и кораблями, которые занимали его сердце еще с детства. Однако Вера Кирилловна строго недовольно взглянула на нее.

– Я лучше знаю, что надобно детям. Моя Алиночка должна жить здесь в этом изысканном доме. Доме ее деда и прадеда. И я не позволяю Вам никуда уехать.

– Но Вера Кирилловна…

– Что Вам здесь не хватает Аглая? – возмутилась Скарятина.

– Я ни в коем случае не хотела обидеть Вас, – пролепетала Глаша.

– Однако обидели, – с вызовом заметила Вера Кирилловна. – Разве я прошу у Вас так много? Всего лишь не лишать меня радости общения с Алиной. Вы ни в чем не нуждаетесь, более того я намерена увеличить Ваши расходы, на платья и безделушки в три раза. Вы должны выходить в свет. Я не собираюсь выслушивать ото всех, что я не могу обеспечить свою невестку! Вы теперь часть нашей семьи. И должны соответствовать. Так что прошу Вас Аглая забыть об отъезде, и остаться в моем доме. К тому же Николай, просил Вас об этом!

Итак, Аглая осталась. На ее удивление, Вера Кирилловна, стала относиться к ней лучше, и даже прекратила свои придирки. Скарятина как будто боялась, что молодая женщина передумает и захочет вновь уехать из ее дома. Она холодновато, но все же приветливо относилась к Аглае, и молодая женщина, понимая, что Вера Кирилловна преодолела свою неприязнь к ней, была благодарна ей за это, так же отвечая ей приветливо и холодновато.

Вера Кирилловна почти все свое время проводила с малышкой. Сама одевала ее, кормила, и следила за тем, как ее укладывают спать и как причесывают. Аглая почти была отстранена от этих обязанностей, и занималась дочерью всего несколько часов в день. Однажды на недовольство Аглаи, Вера Кирилловна ответила:

– Милочка, занимайтесь собой. Разве Вам это не по душе? Посмотрите на себя, Вы совсем не наряжаетесь и не выходите в свет, как подобает молодой даме.

– Но траур еще не окончен, – заметила Аглая на это.

– Что ж дело Ваше, тогда чаще ходите в церковь. А меня не лишайте общения с Алиночкой. С ней я чувствую себя вновь помолодевшей.

В дом Скарятиных стала наведываться, давняя подруга Веры Кирилловны, которая была младше ее на пятнадцать лет и у которой была младшая дочь Аня. Девочке было почти четыре года, и она очень подружилась с двухгодовалой Алиной. Пока Вера Кирилловна подолгу беседовала с Еленой Александровной, так звали ее подругу, девочки играли рядом с ними, и радовали глаза бабушки и матери.

Однажды, сидя у камина в гранатовой гостиной, Елена Александровна, не спуская пристального взгляда с темноволосой Алиночки, которая сажала за маленький чайный накрытый стол фарфоровую куклу, заметила, обращаясь к Скарятиной:

– Алина, невозможно похожа на твоего сына, дорогая.

– Ты конечно права Елена. Ники тоже был мил на лицо, – кивнула Скарятина.

– Но я говорю не про Николая, царство ему небесное. А про твоего старшего Дмитрия. Я отчетливо помню его в детстве. Те же густые блестящие волосы, живые голубые глаза, да и повадки, и улыбка с ямочками такие же, просто удивительно.

– Да это весьма заметно, – кивнула Вера Кирилловна и тихо добавила. – Но у обоих моих сыновей был один отец. Алиночка пошла в него. Оттого-то тебе и кажется, что она похожа на Дмитрия, а она всего лишь похожа на моего покойного мужа Петра Карловича.

Елена Александровна вполне удовлетворилась таким ответом, но Вера Кирилловна, нахмурилась. Она так же не спускала взгляда с внучки и прекрасно осознавала, что исповедь Николая перед смертью, поведанная ей наедине, теперь находила подтверждение. Да малышка, была точной копией Дмитрия. Тоже лицо, те же волосы, тот же поворот головы, даже смеялась она так же. Однако девочка была изящна, и нежна, и это явно передалось ей от матери. Алина была весела и улыбчива, как и Дмитрий в детстве, но в тоже время послушна и тиха, как и Аглая.