Глава II. Роковая ошибка

Облачившись в изысканное прелестное платье и шляпку жемчужного цвета, Глаша еще раз посмотрелась в зеркало и тяжело вздохнула. Она вышла в коридор, ощущая, что ее душа разрывается от болезненного сознания о том, что она должна оставить Петрушу. Ее желание вновь зайти к сынишке, который теперь спал, было слишком сильным. Все утро и день она провела с ним. И ее материнская сущность все равно надрывалась от осознания потери.

Петруша был частью ее. Ее нервное сердце, стучало глухими ударами, когда она проходила мимо детской

– Одумайся, как твой сын, будет без тебя? – ее внутреннее я прошептало ей.

Но ее сознание ответило:

– Он уже большой, ты выполнила перед ним свой долг. Он сможет и без тебя. У него есть чудесная любящая нянька. Да и Дмитрий прекрасно занимается с ним сам, когда бывает дома. И мальчику более, нужен отец, нежели мать теперь…

Однако эти фразы не успокаивали ее нервного сознания. Аглая понимала, что будет жестоко страдать, если ей придется оставить сына. Как было бы чудесно взять его собой, и жить вместе с Николаем. Но она еще не знала, готов ли Николай принять ее. А тем более с Петрушей. Она прекрасно понимала, что возможно ради любви к Николаю ей придется пожертвовать своей любовью к сыну, и это было для нее трагедией. Если бы ни Петруша, она бы не задумываясь, уже завтра уехала с Николаем, и больше никогда бы не вспоминала о своей прошлой невозможной нервной жизни. Дмитрий Скарятин теперь казался молодой женщине неким злым существом, который с самого знакомства только и делал, что мучил ее. Да она забыла на время о его каверзах, но теперь Глаша вновь вспомнила то зло, которое он причинил ей. А теперь к этому прибавилась еще и его недавняя измена. Она понимала, что Дмитрий никогда не изменится и совсем не любит ее, ибо едва только у него появляется возможность, он совершает очередной гнусный поступок. Она любила его все эти последние годы, позабыв печально-гнусное прошлое, которое связывало их. Однако на той неделе, едва примирившись с ним, она вновь застала его в компрометирующей ситуации. Он пытался скрыть от нее появление Николая, делая вид, что ей только это привиделось. Дмитрию даже удалось прогнать позавчера ее законного так долго отсутствовавшего мужа, а вчера, несмотря на ее протесты, Дмитрий эгоистично добился от нее близости. Сегодня же он уже угрожал ей разлукой с сыном. Он постоянно приводил ее нервы в расшатанное состояние, и как будто специально делал ее жизнь печальной и тревожной.

Садясь в открытую коляску, Глаша все же надеялась, что в Дмитрии осталось еще что-то светлое, и он позволит ей видеться с сыном. Она понимала, что разлука с сыном будет жестоко терзать ее, но ее любовь к Николаю в тот момент была так сильна и эгоистична, что она была готова пойти на эти жертвы, не осознавая до конца всех тягостных мук, которые ее ожидали.

Теперь Аглая мечтала увидеться с Николаем, объясниться с ним, прикоснуться к нему. Ведь она считала его погибшим, и оттого его появление казалось ей теперь сказкой, прекрасной и невозможно желанной. Она надеялась, что Николай вновь мог излечить ее от страданий, словно он мог сделать ее жизнь доброй и светлой.

Демьян конюх, что увозил два дня назад странного приезжего в гостиницу, за щедрое вознаграждение рассказал Глаше, где остановился Николай.

Раздался легкий стук в дверь гостиничного номера и Николай явно не ожидавший посетителей подошел к двери. Едва он распахнул дверь, как увидел на пороге Глашу, прелестную, взволнованную и трепещущую.

– Аглая? – опешил Николай, замерев у открытой двери. – Вы приехали?

– Николаша, я так виновата перед Вами! – воскликнула Аглая трагично, и тут же рухнула на колени перед Скарятиным. – Если бы я знала, что Вы живы, я бы никогда… – голос ее сорвался от переживаний.

– Что Вы! – испуганно воскликнул Николай. – Он кинулся к молодой женщине, облаченной в кокетливое жемчужное платье, поднимая ее с колен, и явно не ожидая от нее подобного. – Встаньте, что Вы!

Придерживая ее сильной рукой за талию, он проводил Глашу к небольшому диванчику, усадив ее на мягкое сидение. Присев на корточки, дабы его лицо было на уровне ее взволнованного личика, Николай взволновано посмотрел на нее.

Не в силах говорить от охватившего ее волнения, Аглая молча, так же смотрела на Николая и ее глаза наполнились слезами облегчения. Она видела на его лице некрасивый шрам, около виска, его волосы с боков поседели, а лицо стало гораздо старше. Аглая подняла руку и ласково осторожно провела по его седому виску, где начинались волосы.

– Мой Николя, я так страдала без Вас…

Он вдруг схватил ее ручки и, склонив голову, начал осыпать ее пальчики безумными горящими поцелуями. Она не останавливала его, ощущая, как все ее существо наполняется знакомым теплом и чувством покоя от его близости. Этот человек, так быстро ушедший из ее жизни и так горячо любимый ею, вновь был рядом. От предчувствия долгожданного счастья Аглая вся затрепетала. Лишь с ним она была когда-то спокойна и счастлива, лишь он теперь мог наполнить ее жизнь радостью.

Николай отстранился от ее рук и поднял к ней взволнованное лицо.

– Вы приехали, – прошептал он благоговейно.

– Я не могла не приехать, – прошептала она одними губами, не спуская с него горящего темного взора. – Вы мой муж, и я должна быть с Вами.

– Вы прочли мое письмо?

– Письмо? Какое письмо? – удивилась Аглая.

– Дмитрий обещал передать Вам.

Аглая поморщилась, понимая, что исчезнувшее письмо, очередная гадкая выходка Дмитрия. Она тяжело вздохнула и встала с кресла.

– Ах, Дмитрий… Я не могу быть с ним, – трагично заявила она. – Он столько лгал мне, изменял. Он делает меня несчастной.

– Но он сказал, что Вы счастливы.

– Ему хочется в это верить. Я вовсе не хотела на него замуж. В моем сердце всегда были только Вы, Николаша. Дмитрий шантажировал меня, и только оттого я согласилась тогда на брак с ним. Если бы я только знала Николай, что Вы живы… я бы никогда не вышла за него… ведь я люблю только Вас, теперь я это чувствую всем сердцем… – вдохновенно проворковала Аглая, не спуская с его добрых ласковых глаз трепетного взора и, чуть сглотнув, продолжила. – По трагичной роковой случайности я несколько лет назад забыла все. Оттого столько долгих лет Дмитрию удавалась внушать мне, что я люблю именно его. Но это не так. И теперь едва я вновь увидела Вас, Николаша, как произошло чудо. Лишь одним своим появлением Вы исцелили меня от сна дурмана, и я снова обрела память…

– Неужели все, что Вы говорите, правда? – произнес он с благоговением, взирая в ее огромные блестящие глаза и всеми фибрами души желал ей верить.

– Моя жизнь рядом с Дмитрием превратилась в хаос. Он постоянно делает мне больно. У него вечные недоговорки, я постоянно застаю с ним других женщин. Он требователен и резок. Я так устала от всего этого. Я не в силах больше страдать. Увидев Вас, я отчетливо поняла, что лишь с Вами я могу быть спокойна и счастлива. Я Ваша жена по закону, и если Вам нужна моя любовь, я готова последовать за Вами…

Услышав последние слова Глаши, Николай напрягся и вновь начал с упоением целовать ее руки. Затем он поднял на нее глаза и, обхватив ее голову ладонями, вдохновенно произнес:

– Вы чудесная, неповторимая женщина. Как я могу не желать быть с Вами? Все эти годы я ни на миг не переставал любить Вас. Лишь Ваш прекрасный образ не дал мне сломаться в плену, лишь за Вами я приехал теперь. Я обожаю Вас сейчас более, нежели шесть лет назад…

– Если Вы любите меня, прошу Вас давайте уедим отсюда.

Она счастливо улыбнулась ему, и порывисто присев рядом с ней на диванчик, приник губами к ее дрожащему рту. Спустя некоторое время Николай оторвался от ее губ и тихо спросил:

– А как же Ваш сын?

Глаша нервно сглотнула и нахмурилась, и Николай понял, что это для нее болезненная тема.

– Дмитрий Петрович, не позволит мне забрать его. Я должна быть решительной. Возможно позже, когда Дмитрий чуть остынет, я смогу видеться с Петрушей, – она прикрыла руками лицо, и тяжко вздохнула. – Если бы Вы знали, как я страдаю от этого.

– И Вы готовы на эту жертву ради меня? – опешил Николай. Она взглянула на него.

– Без разрешения отца я все равно не смогу выехать с ним за пределы города. А Дмитрий не согласится на это. Он явно дал это понять. Мне придется пережить разлуку с ним. Дмитрий хороший отец, он позаботится о нем.

Николай приподнял ее с диванчика на ноги и судорожно прижал к себе Глашу. Нежно поцеловав ее в губы, он властно прошептал:

– Вы должны забрать Вашего сына. Вы не сможете быть вдали от него, я вижу это. Если Вам удаться забрать его из дома, мы тут же уедем. Возможно за границу. Там я попытаюсь исправить нужные документы для Вас и для него. И никто никогда не узнает, кто этот мальчик на самом деле, он будет мне сыном. Мы будем жить одной семьей.

– Но я не могу обременять Вас Петрушей, – пролепетала она, поднимая на него влажные благодарные глаза.

– Ваш сын это часть Вас. Неужели Вы думаете, что я приму такую жертву от Вас? Нет, Аглая Вы ошибаетесь, я слишком Вас люблю, чтобы обречь Вас на этот трудный выбор. Я не смогу спать спокойно.

– Я всегда знала, что выбрала лучшего из мужчин, – прошептала страстно она. Но тут же словно опомнившись, тихо горестно прошептала. – Есть еще одно обстоятельство…

– Да? – спросил Николай ласково. Она молчала, и ее глаза дрогнули. Он видел, что она не решается сказать, видимо боясь его реакции. – Говорите не бойтесь.

Она тяжело вздохнула и опустила глаза.

– Я в положении. Уже третий месяц. Однако Дмитрий Петрович ничего не знает.

Николай облегченно выдохнул, ожидая более страшной фразы от нее и, сильно сжал ее в своих объятьях.

– Это не страшно, – произнес он с любовью. – Я воспитаю этого ребенка как своего, и дам ему свое имя. Ваши дети станут моими, обещаю Вам. Главное чтобы Вы были рядом.

Глаша подняла на него счастливые глаза и нежно прошептала:

– Только прошу, пусть это останется между нами, и Дмитрий никогда не узнает, что ребенок от него. Это лишь все усложнит. Он и теперь не хотел отпускать меня к Вам.

– Вы убежали? – догадался Николай.

– Пока нет. Завтра отплывает его корабль, – заметила она, нахмурив брови. – Послезавтра я приеду к Вам с Петрушей, если удастся. Но нам надо будет немедленно покинуть эту гостиницу.

– Вы думаете, он будет искать Вас?

– Возможно, – кивнула Глаша.

– Итак, жду Вас послезавтра вместе с сыном. И мы сразу же уедем. Дмитрий исправил мне временный паспорт, и оставил достаточно денег. Мы сможем добраться до столицы. Матушка, примет нас и поможет, а дальше я думаю, отправимся в Италию. У нашей семьи есть небольшой домик в Палермо. Сегодня мне надо купить одежду и привести себя в порядок, – заметил Николай, указывая на свою небольшую бородку.

– Я люблю Вас, милый, – прошептала Аглая, ласково проведя рукой по его щетине.

Акватория Черного моря, берега Российской империи,

1834 год, Декабрь

– Лево руля! – раздался громкий приказ Скарятина. Он стоял на правом борту корабля, недалеко от капитанской рубки и смотрел в бинокль. “Ольга”, разведывательный корвет, был первым кораблем, вверенный ему командованием. Многие годы, едва в шестнадцать поступив в морской корпус, Дмитрий грезил о капитанском звании и рьяно желал этого. И вот теперь его заветная мечта-цель осуществилась. Он стал капитаном корабля первого ранга. Это назначение Скарятин получил еще год назад. Но, ни в прошлую свою кампанию, когда он был в ссоре с Аглаей, ни теперь, когда она могла покинуть его, он не ощущал радости от этого звания. Сейчас возвышаясь посреди палубы с биноклем в руках, и зная, что теперь он капитан линейного корабля, Дмитрий не чувствовал радости и гордости, как этого хотел долгие годы. На его душе было мрачно и темно.

Ненароком Дмитрий взглянул на руку, и отметил, что сегодня опал имеет насыщенный черный цвет. Уже вторую неделю перстень на его левой руке, привлекал его напряженное внимание. С каждым днем камень становился все темнее. Он прекрасно знал, что это связано с ней. Он боялся признаться себе, что Аглая вновь разлюбила его, как и пять лет назад, и что она вновь отдаляется от него. Скарятин пытался внушить себе, что не стоит обращать внимание на камень. Ведь он знал, что Глаша безумно любит Петрушу, и никогда не решится отставить сына. Да возможно она разлюбила его, Дмитрия. Но, все же она побоится уехать из его дома, ибо не отважится на разлуку с Петром. Однако черная мысль об ее отъезде точила Скарятина. И он ежечасно думал лишь о том, насколько сильны ее чувства к Николаю? И сильнее ли они, ее любви к Петруше?

Ближе к Рождеству на сутки для пополнения провиантом “Ольга” зашла на остров Суджук, что располагался в Цемесской бухте. Там Скарятин получил почту, из дома и депешу из военного адмиралтейства. Закрывшись в своей каюте, он долго смотрел на два конверта, и ощущал, что теперь решается его судьба. Около минуты помедлив, он все же решил вскрыть сначала конверт с депешей из адмиралтейства. Контр-адмирал, уведомлял его, что корвету “Ольга” следует направиться к северным берегам Османской империи, а именно к мысу Инджебурун и провести разведывательную операцию. Задание следовало выполнить не ранее двадцатого января 1835 года. До этого дня к “Ольге” должен был присоединиться бриг ”Поспешный”, которому было приказано, в случае нападения турков, держать оборону и прикрывать “Ольгу”.

Скарятин прочитал приказ контр-адмирала еще раз, и отложил конверт. Взяв дрожащей рукой другое письмо, он пробежал глазами по адресату. Строки были выведены чуть коряво и явно не рукой Аглаи. Скарятин медленно вскрыл конверт и почел словно приговор:

”Ваше благородие Дмитрий Петрович, пишет Вам няня Петруши, Акулина Федоровна. Двадцать пятого октября, на следующий день, как Вы изволили отплыть на корабле, Аглая Михайловна уехала из дому. Она пыталась забрать с собой Петрушу, но я по Вашему наказу не отдала ей мальчика. Пришлось, правда, поднять на ноги почти всю дворню, чтобы защитить Петра Дмитриевича. С того печального дня барыня не появлялась. Сегодня уже десятое декабря, и я не знаю, что мне делать. Петруша здоров. Я, как и прежде, присматриваю за ним. Однако прошу Вас дать наставления, как и что нам делать до Вашего приезда.

С уважением, раба Божия, Акулина”.

У Дмитрия потемнело в глазах, и он почувствовал, что ему не хватает воздуха. Он резкими нервными движениями расстегнул узкий ворот камзола. Около четверти часа, он нервно ходил по кубрику, и лишь немного взяв себя в руки, вновь присел на стул. Дикое желание немедленно ехать в Севастополь пульсировало у него в висках. Однако он не мог. Он был на службе, и у него было задание следовать к берегам османской империи. Его военная кампания оканчивалась только в марте месяце. Он не мог все бросить. Если он покинет корабль теперь, это будет расценено как дезертирство. Он давал присягу, и не мог ее нарушить. Схватившись за голову, он начал нервно думать, ища решение.

Скарятин понимал, что надо успокоиться и забыть на эти три месяца об Аглае. Выкинуть ее из головы, и достойно выполнить задание. Но он не мог. Он вновь схватил письмо от адмирала, и вновь прочел его. В письме значилось, что это задание он должен был выполнить до февраля месяца и к марту вернуться в Севастополь. Дмитрий тут же смекнул, что если он отправиться к берегам Турции немедленно и сделает разведывательный доклад ранее, то уже через месяц он сможет вернуться в Севастополь.

Стремительно вылетев из своей каюты, он устремился наверх на палубу.

– Заканчиваете погрузку! – рявкнул Дмитрий на матросов, которые переносили на корабль запасы питьевой воды. – Через полчаса отплываем!

Пятнадцатого января “Ольга” уже как неделю курсировала у берегов османской империи. В тот день, Скарятин нервный, бледный и раздраженный уже с утра высматривал берега противника в бинокль и отдавал сухие короткие приказы. Около двух часов пополудни, нервное состояние Дмитрия достигло предела. В тот миг что-то оборвалось в нем, и все разумные мысли оставили его.

– Курс к берегу! – скомандовал Скарятин, приняв трудное для себя решение, начать разведывательную операцию немедленно. Он прекрасно знал, что должен дождаться брига “Поспешный”, который бы прикрывал его с тыла. И прекрасно понимал, что надо приблизиться к крепости под покровом ночи. Но терять еще несколько дней было не по силам Скарятину. “Поспешного” все не было, а Дмитрия точила змея ревности, которая не давала ему расслабиться ни на минуту.

– Ваше благородие, разрешите обратиться? – раздался сбоку от него молодой голос офицера.

– Говорите, Ладейщиков, – кивнул Дмитрий, даже не взглянув на него.

– Разве мы не будем дожидаться “Поспешного”?

– Нет, – отрезал Скарятин.

– Но в приказе адмирала сказано, чтобы…

– Я, по-моему, ясно сказал, что нет! – уже взорвался Скарятин, и устремил мрачный испепеляющий взор на молодого человека. – А если бриг задержится еще на несколько недель? Мы так и будем здесь болтаться, словно дохлая рыба?

– Но это опасно, Ваше благородие, – заметил Ладейщиков. – Мы совсем без прикрытия. А у турков наверняка у крепости несколько кораблей!

– Не знал, что у меня в команде есть трус! – выплюнул Дмитрий. Ладейщиков отпрянул, поняв, что капитан опять не в духе, и явно не намерен менять свои приказы. – Возвращайтесь на свое место! – добавил Скарятин и отвернулся от молодого человека.

Все члены команды, отчетливо понимали опасность неверного решения капитана, но никто более не осмелился ослушаться Скарятина. Беспрекословно подчиняясь приказам капитана “Ольга”, приблизилась к назначенному месту, и начала разведку, медленно курсируя на небольшом расстоянии от берега. Не прошло и часа, как рядом появились три турецких линейных корабля. Окружив корвет между собой, турки открыли сильный огонь.

Уже через полчаса боя, Скарятин понял, что операция провалена. Он прекрасно осознал, что его глупый необдуманный приказ, решил исход операции. Через час ожесточенной битвы, из последних сил отбивая снаряды турков, “Ольга” пыталась вырваться из блокады, окружавших ее трех турецких кораблей. К четырем часам, главная мачта русского корвета была пробита, оттого паруса стали неуправляемыми. Половина команды были тяжело ранены или убиты, остальные же матросы и офицеры, делали все возможное, чтобы с помощью весел и оставшихся целыми парусов хоть немого оторваться от противника.

Скарятин, сильно раненый в бедро и голову, понимая, что именно он обрек команду на смерть, старался вырвать корабль из этого ада. Не в силах стоять на израненной ноге, Он сидел на деревянной палубе корабля и отдавал приказы. Кровь залила его правый глаз, однако он не замечал этого. К нему приблизился черный от дыма Ладейщиков.

– Ваше благородие, Вам надо прилечь. Вы в бреду.

– Оставьте! – отрезал Скарятин. – Михаил прикажи сильнее налегать на весла!

– Гребцов всего половина остальные убиты, – прокомментировал Ладейщиков траурным голосом. – В трюме вода уже по колено. Нам не вырваться…

– Не смей так говорить мальчишка! – взорвался Скарятин. – Пока корабль не затонул, мы должны драться!

Раздался очередной пушечный залп турков, и оба увидели, как загорелись последние натянутые паруса “Ольги”. Дмитрий посерел и отчетливо понял, что конец близок. Он устремил свой темный взор на горизонт. Какое-то чутье толкнуло его на этот движение. Вытерев грязным рукавом кителя кровь, которая залила его глаза, Скарятин увидел очертания корабля.

– Подай трубу! – крикнул он Ладейщикову, который отбежал от него, помогая матросам, по реям поднимать ведра с водой. Едва Михаил приблизился к нему и подал то, что просил капитан, как с вышки раздался радостный крик глашатого:

– На горизонте корабль, с русским флагом!

– “Поспешный”! – выдохнул Скарятин, опуская трубу, и вымученно улыбнулся. Он понял, что бриг “Поспешный” видимо шел быстрым ходом, раз достиг берегов Турции на несколько дней раньше намеченного срока.

Раздались дикие восторженные крики команды. Однако русский бриг был еще далеко. Турки, видимо тоже заметив, что к русским идет подмога усилили свой натиск. Уже через десять минут “Ольга” вся полыхала, все ниже и ниже садясь на воду, и еле двигалась с места, пытаясь все же уйти от неприятеля, который не отставал от нее ни на шаг.

“Поспешный” вклинился в бой с градом залпов и стрельбы. Два турецких корабля, уже довольно потрепанные, отступили к берегам османской империи, а последний вражеский линейный корабль еще пытался нападать, пытаясь потопить многострадальную “Ольгу”. Уже через четверть часа, “Ольга” сильно накренилась и пошла ко дну со всей командой. “Поспешный” же, приблизившись к ней на минимальное расстояние, не переставая, стрелял по последнему турецкому кораблю, и пытался поднять на борт уцелевших моряков с потопленного корвета.

Четыре шлюпки с ”Поспешного” под градом огня плавали по бурным кровавым водам и вытягивали из ледяной воды, раненых моряков ”Ольги”, которые из последних сил держались на воде. Наконец, турок, видимо решив, что его миссия выполнена, и наглый русский корвет, который посмел шпионить у их берегов, потоплен, устремился к турецкому берегу, оставив “Поспешному” вылавливать остатки несчастной команды.

Потери были ужасными. Из всей команды, состоящей из восьмидесяти трех человек, удалось спасти лишь двадцать два человека, в числе которых были три офицера. Скарятин был так же в числе спасенных. От многочисленных ран, потеряв сознание еще на тонущем корабле, Дмитрий спасся лишь благодаря одному из матросов, который удерживал раненного капитана в воде на куске реи, пока их не выловили.

После этой трагедии, Скарятина понизили в звании до капитана – лейтенанта, и отстранили от службы на ближайшие два года. Это неприятное известие он получил дома, через три дня после возвращения в Севастополь.

Севастополь, особняк Скарятиных,

1835 год, Январь, 24

– Вы больны! Немедленно ложитесь! – возмутился доктор, который едва вошел в спальню больного.

– Мне надо уехать, – прохрипел Дмитрий, застегивая последние пуговицы на сюртуке.

– Дмитрий Петрович, я запретил Вам подниматься!

– Доктор, я все равно уеду, – глухо произнес Скарятин. Он был дома уже шестой день. Неделю назад, его привезли без сознания, и лишь на вторые сутки он пришел в себя. Через два дня принесли приказ из морского ведомства. Из него Скарятин узнал, что его понизили в звании на три чина и отстранили от плавания на два года. Это известие вызвало в нем еще один приступ болезненной судороги, и он на несколько часов вновь потерял сознание. Однако придя в себя, Дмитрий заставил себя не думать о неудачах по службе, и размышлял лишь о том, чтобы как можно скорее набраться сил, и броситься на поиски Аглаи. Мысли о ней, ни на минуту не оставляли Скарятина. И вот сегодня, он ощутил в себе нужные силы для поездки.

– Вы не осознаете, всей опасности! – вновь воскликнул доктор, подходя к нему. – Вы нездоровы. У Вас не спадает температура. Вы не можете никуда ехать!

Скарятин обернулся к доктору и, сверкая лихорадочными глазами, глухо произнес:

– Моя жена пропала, я должен ее найти.

– В таком состоянии Вы не найдете ее. Вы еле держитесь на ногах!

Лихорадка, которая не проходила уже восемь дней подряд, мучила Дмитрия. Но он, несмотря на категоричные слова доктора, все же уехал из дому. Он направился прямиком в гостиницу, где в октябре оставил Николая. Там он узнал, куда далее направился тот странный нелюдимый постоялец с прелестной печальной дамой, которая была с ним. Дмитрий бросился верхом по их следу. Но уже через две суток, его привезли обратно в Севастополь в бессознательном состоянии из Гурзуфа. Скарятина подобрали на улице сердобольные горожане, когда он упал с коня посреди бела дня.

Застудив и без того тяжелую рану на ноге, Дмитрий оказался еще в более тяжелом положении, нежели после сражения. У него началась гангрена, и доктор приказал срочно везти его в городской военный госпиталь на операцию. Ногу удалось спасти, но доктор заявил, что Дмитрий, возможно, не сможет ходить. К тому же был вероятен новый рецидив болезни. Через четыре дня из госпиталя Скарятина отправили обратно домой, прописав ему постельный режим.

Однако едва Дмитрий пришел в себя, он изменил свое поведение. Он и сам не жаждал никуда более ехать. Он сник, отказывался пить лекарства, перестал есть, и проводил в постели все дни напролет. Доктор приходил на перевязки и замечал, что с каждым днем раны Скарятина затягиваются, а его душеное состояние становится удручающим. Дмитрий не позволял открывать окна и проветривать спальню, ни с кем не разговаривал и отказывался видеть сына.

Однажды при визите земский доктор, заметил, как Скарятин строго выпроводил слугу с обедом, не съев не ложки.

– И долго Вы будете себя жалеть? – спросил строго доктор Лев Николаевич, проходя в вонючую, темную спальню Скарятина.

Дмитрий медленно перевел глаза на доктора.

– Вы ошибаетесь, Лев Николаевич, – произнес он загробным голосом.

– Я давно хотел сказать Вам Дмитрий Петрович, что жалость к себе Вас погубит.

– И что же? Мне уже все равно, – сказал Дмитрий глухо и отвернул лицо от доктора.

Лев Николаевич подошел к его постели и строго взглянул на Скарятина.

– Посмотрите в кого Вы превратились? Вы герой, русский моряк и военный офицер! Вы, который не раз смотрели опасности в лицо! Теперь Вы лежите, словно кисейная барышня и желаете умереть?

Дмитрий обернул лицо ко Льву Николаевичу, и доктору показалось, что в глазах больного промелькнула некая искорка заинтересованности.

– Моя жена уехала с другим, – начал вдруг Скарятин. – Вы, наверное, знаете эту смешную историю. Весь город об этом болтает. А я не смог ничего сделать. Она совсем не любит меня.

– Ветреные женщины были во все времена. Неверная жена это еще не повод, чтобы обречь себя на глупую кончину, – заметил Лев Николаевич, садясь к нему на постель. – Поверьте, она все равно не оценит Вашей жертвы. Вы должны жить наперекор всему. У Вас есть сын, чудный мальчик, я видел его. Вы нужны ему. У Вас есть имя, звание и, наконец, честь Вашего рода. Поверьте, жизнь не кончается, лишь оттого что Вас предали.

– Вы не понимаете доктор, я все делал не так. Я сам все испортил. Я смеялся, легкомысленно относился к ней. Пренебрегал ею, даже когда она любила меня. Она видела во мне лишь развратное циничное существо. Я никогда не любил ее так, как она того заслуживает. Оттого она и уехала.

– Я не верю в это, – воскликнул Лев Николаевич. – Вряд ли человек, который будучи в горячке с кровавыми ранами по всему телу, поехал бы в промозглую сырую ночь искать жену, не любя ее…

Тяжело вздохнув, Скарятин закрыл глаза.

– Если бы Вы знали доктор, какую чудовищную ошибку я совершил, – глухо произнес Дмитрий и вновь открыл глаза. Он, резко приподнявшись, сел на постели, и схватил Льва Николаевич за грудки, и лихорадочно сверкая темно синими глазами, выдохнул. – Я погубил команду. Я отдал приказ, понимая, что он обречен на провал. Я словно обезумел, я думал лишь о том, что время идет, а Аглаи уже нет и я должен ехать за ней. И эти матросы, каждую ночь я вижу их глаза. Они укоряют меня. Но Господу было угодно, чтобы я выжил, выжил… хотя это я должен был быть там, на дне моря!

– Прекратите Дмитрий Петрович! – перебил его нервно доктор, весь дрожа от ужасной исповеди Скарятина. – Прошлого уже не вернуть. Вы должны жить сейчас! Вы правы Господь распорядился, чтобы Вы выжили. И теперь совершать самоубийство глупо. Если каетесь в своем грехе, помогите семьям погибших, и тогда Вы очиститесь от черноты, которая терзает Ваше сердце. Говорю Вам, встаньте, заживете полной жизнью снова. Воспитывайте сына, творите добро, и Ваша жизнь снова наладится!

После этих слов Лев Николаевич встал и быстро вышел из спальни Скарятина.

Послужил ли поводом тот разговор между доктором и Скарятиным или же сам Дмитрий что-то осознал в своей болезни, только с того дня он пошел на поправку. Он ежедневно исполнял все предписания врача, начал есть и велел, чтобы ему приводили ненадолго сына. Уже через неделю Скарятин смог самостоятельно передвигаться по дому. Большую часть дня он проводил с Петрушей в детской, или в саду.

Весна в Крым приходила рано и уже в конце марта, яркое солнце согревало землю и везде пахло весенними садами. Скарятин совсем поправился и уже выходил на люди. Его часто видели с сыном на прогулке. После болезни, его нога криво срослась, оттого он хромал, и все время ходил с длинной тростью. Дмитрий стал носить закрытые глухие воротники сюртуков и военных кителей, ибо на его шее остался след от глубокой страшной раны. Конец же ужасного шрама доходил до его щеки, и на близком расстоянии был хорошо заметен на мрачном суровом лице Скарятина.

В августе 1835 года Скарятин, будучи тридцати девяти лет отроду, ушел в отставку по состоянию здоровья. Отныне он намеревался посвятить свою жизнь сыну, и лично заняться его воспитанием и образованием. Как и прежде ничего не было слышно об Аглае. Она не писала и не появлялась. И Дмитрий, зная, как она обожает сына, не понимал, как она может так долго не видеть его.

Четвертую часть своего состояния, Скарятин перевел в ценные бумаги и деньги, раздав их семьям погибших и покалеченных моряков, дабы они могли до конца дней жить безбедно. Матросу же, которому он был обязан жизнью, Дмитрий купил трактир на одной из центральных улиц Севастополя. Бедный моряк, сам пожелал заниматься трактирным делом и Скарятин лишь выполнил его просьбу, заплатив все налоги трактира на ближайшие десять лет.