ГЛАВА 42

Женщина некрасива.

Довольно высокая и очень худая. Плоская, с костлявыми плечами и выпирающими ключицами, видимыми в вороте не до конца застегнутой спортивной кофты. Впалые щеки, запавшие бледно-серые глаза с темно-фиолетовыми кругами под ними. Тусклые светлые волосы, только что расчесанные, но уже вновь спутавшиеся и торчащие в разные стороны.

Приглаживаю их ладонями. Эффекта нет.

Скручиваю сзади в «гульку»; закрепляю щедро подаренной мне одной из женщин экипажа «Генерала Моркейка» заколкой. Не лучше, но хотя бы аккуратно.

— Ой, дорогая, бросай его, а, — участливо советует другая посетительница туалета, прихорашивающаяся у соседнего зеркала. — Нельзя же так себя доводить.

Поворачиваю к ней голову; смотрю прямо и недружелюбно, вкладывая в свой взгляд немой посыл: «Не трогай меня и иди, куда шла». Однако моя незваная советчица — неспециалист в общении взглядами.

— Кем бы он ни был, бросай, — повторяет уверенно; глядит на меня с сочувствием.

Она бы ещё спину мою видела. Или живот…

Очень хочется ответить грубо и послать навязчивую даму куда подальше. Но я ведь снова в цивилизованном мире, не так ли?

К тому же, мне полезно узнать, какое впечатление произвожу со стороны — жертвы домашнего насилия.

— Спасибо, — бормочу.

Отворачиваюсь от зеркала, которое, в любом случае, мне сегодня ничего хорошего не покажет.

Подхватываю сумку и направляюсь к выходу.

* * *

Центральный космопорт Нового Рима полон народа.

Кто-то куда-то спешит с объемными сумками и чемоданами, кто-то — налегке. Одни вальяжно расположились на сидениях для ожидания. Другие мечутся по залу в поисках отставших спутников. Или толпятся у онлайн-табло, высматривая информацию о своем рейсе.

Жизнь кипит. Чувствую себя только что проснувшимся после векового обледенения мамонтом. Я не готова к такому ритму. Хочется спрятаться в каком-нибудь тихом углу и накрыть голову руками.

Гамма-IV показалась мне шумной и многолюдной. Но, в сравнении с этим местом, там было пусто и тихо.

Выхожу из уборной, и на меня тут же обрушивается шквал звуков, оглушает. К горлу подступает, и желание убежать и спрятаться становится почти непреодолимым.

Спокойно. Без паники. На Птицеферме было страшно. А тут — всего лишь суета и громкие звуки.

Музыка. От нее я тоже отвыкла. Вроде бы негромкая и мелодичная, она играет фоном; разлетается по помещению, вырываясь из динамиков, установленных в верхней части то тут, то там уходящих к потолку колонн. Однако тихая музыка, сливаясь с общим гулом несмолкаемых голосов, оглушает не хуже барабанов.

Мне душно, тесно в этой толпе. Не хватает воздуха.

Оттягиваю пальцами и без того свободный ворот кофты. Не помогает. Сердце гулко бьется где-то под подбородком. Слюна вязкая; сглатываю. Паническая атака — кажется, так это называется.

Бывает. Пройдет. Смена обстановки — не более.

Скорее бы сбежать отсюда в какое-нибудь тихое место.

Тяну шею, высматривая напарника.

Ник находится возле ряда кресел, прямо по курсу. Пока я отсутствовала, он успел забрать из камеры хранения свои вещи и переодеться. Теперь на нем джинсы и бледно-синий джемпер под цвет глаз. Личные вещи, оставленные в космопорте перед отбытием на задание. Образец его личного вкуса, а не одежда с чужого плеча или форма, выплюнутая автоматом по пошиву одежды космического корабля. Ник всегда одевается неброско, теперь я помню. Терпеть не может драгоценности и украшения, несмотря на финансовое положение своей семьи — чем проще, тем лучше.

Напарник стоит, придерживая рукой длинный ремень сумки, перекинутый через плечо. Выглядит совершенно расслабленно в этой суете космопорта — как рыба в воде. И о чем-то болтает с длинноволосой девушкой в платье и в сапогах на тонких высоких каблуках, делающих ее одного роста с собеседником.

Ник улыбается. Девушка откровенно флиртует; смеется чему-то, блестит глазами, не пытаясь скрыть своей заинтересованности мужчиной, стоящим напротив.

Это не Птицеферма. Здесь женщины не боятся показывать свою симпатию. Тут они вправе выбирать себе партнера по вкусу.

Собеседница Ника красива. Молода, одета со вкусом — не ярко, но в то же время эффектно. Элегантно, как сказала бы Колетт Валентайн. Они отлично смотрятся вместе — люди из одного мира.

Так и замираю у двери, ведущей в женский туалет, и просто смотрю.

В какой-то момент Ник поворачивается в мою сторону. Его улыбка становится шире. Он что-то вежливо говорит девушке, прощаясь, и направляется ко мне. Недавняя собеседница провожает его разочарованным взглядом.

Стою как вкопанная.

— Янтарная, ты чего замерла?

Ник подходит совсем близко; все еще улыбается. Привычным жестом зачесывает волосы пятерней назад, убирая от лица. На пару мгновений, пока они не успевают воспротивиться и упасть назад, открывается вид на неровный шрам на кончике брови.

— Ничего, — дергаю плечом, чувствуя неловкость от того, что рассматриваю напарника слишком долго и пристально.

— Эм, брось. Мы дома! — Ник обнимает меня одной рукой и притягивает к своему боку. — До-ма! — повторяет по слогам, чтобы я сильнее прочувствовала важность момента. — Дома, Янтарная! — смеется, утыкаясь носом мне в висок. — Не кисни. Мы вернулись.

У него прекрасное настроение, и, несмотря на мое собственное, это вызывает у меня ответную улыбку.

— Вообще-то, ты был тут меньше двух месяцев назад, — напоминаю, по-дружески толкая напарника кулаком в плечо.

— Ну-у, мало ли где я был, — закатывает глаза к потолку. — С тобой, Янтарная, я не был тут два года. А без тебя — дом не дом.

Не знаю, что на это сказать. Иногда Ник шутя говорит об очень серьезных вещах, ответить на которые я не готова.

— Кто эта девушка? — спрашиваю первое, что приходит в голову, чтобы сменить тему.

— Какая? — Ник хмурится; растерянно оглядывается, по-прежнему обнимая меня.

— С которой ты только что разговаривал, — подсказываю.

— Аааа, — кажется, он уже совершенно забыл о своей недавней собеседнице; пожимает плечом. — Так, туристка. Спрашивала, что тут интересного, — Ник вдруг широко улыбается. — Янтарная, а ты что, ревнуешь?

Фыркаю.

— Вот еще.

Если бы это была ревность, все было бы просто и понятно.

Лучше бы это была ревность.

— Выдыхай, Янтарная, — весело советует напарник, крепче меня обнимая. — Теперь все будет отлично.

Выдыхаю, как было велено, и глубоко вдыхаю вновь. Легкие наполняются воздухом, но он не способен избавить меня от тяжелых мыслей.

С кем все будет отлично? С Совой? С Рисовкой? С Пингвином?

Господи, почему даже его образ с простреленной головой все еще стоит перед моими глазами?

Пробитый тяжелым прикладом висок Ворона, мертвая Чайка…

Ни к кому из перечисленных, не считая Совы, я никогда не испытывала теплых чувств. Тем не менее ощущение неправильности, несправедливости произошедшего душит меня изнутри и не дает расслабиться. Будто из меня вынули часть души, и она навсегда осталась там, на Пандоре.

Отвратительное чувство раздвоенности. Неполноценности.

— Пошли, — торопит Ник, увлекая меня за собой. — Старик уже трижды звонил. Сказал, что спустит с меня шкуру, если я не привезу тебя к нему в течение часа.

Вздрагиваю. Вскидываю глаза к лицу напарника.

— Сейчас?

Не знаю, что изменится, если оттянуть этот момент. Но мысль о том, чтобы приехать в наше отделение, по-настоящему вернуться, воскреснуть из небытия прямо сейчас, вызывает мурашки.

— Угу, — Ник морщится. Не похоже, чтобы его тоже грела эта мысль. — Я ему прозрачно намекал, что идея так себе. Но мне в очередной раз погрозили увольнением, — усмехается. — А кто же тогда будет твоим напарником?

— Старик обещал, что Пандора станет нашим с тобой последним совместным делом, — вспоминаю.

Пробираемся через толпу. Ник по-прежнему не убирает ладонь с моего плеча, благодаря чему мы ловко лавируем между спешащими людьми.

Напарник возмущенно фыркает в ответ на мои последние слова.

— Вот еще!

Пожимаю плечами.

— Он сказал мне это в нашу с ним предпоследнюю встречу. В последнюю его решение не поменялось.

— Ну, в сердцах он кричал это не единожды. Чем аргументировал в этот раз? — Ник шарахается в сторону, убирая нас обоих с пути женщины с громоздким чемоданом на воздушной подушке.

Я ее знаю. Это та самая «добрая» советчица из туалета. Женщина тоже меня узнает; одаривает моего спутника уничижительным взглядом.

Усмехаюсь и отворачиваюсь.

— Так чем аргументировал? — повторяет Ник свой вопрос, очевидно, решив, что я его не расслышала.

— Тем, что мы слишком печемся друг о друге.

Напарник хмыкает.

— Что тут скажешь? Отличный план: поставить в пару людей, которым будет друг на друга плевать.

— Может быть, он именно поэтому поставил тебя с Мейси Плун? — предполагаю. — Чтобы привыкал?

Ник закатывает глаза.

— Нет, Эм. Старик поставил меня с Мейс, потому что не было тебя, — от этих слов мне становится теплее внутри.

Напарник ускоряет шаг; подстраиваюсь.

* * *

Всю дорогу до Отделения сижу, приникнув к окну флайера. Под нами проносится город.

Ромеро. Столица Нового Рима.

Я родилась в провинции и переехала в этот мегаполис, ведомая мечтой — поступить в находящуюся здесь Полицейскую Академию, лучшую на планете.

Воспоминания приходят ко мне не вспышками, как раньше. Нет видений, нет давящей виски резкой боли. Пробелы заполняются сами собой, и приходит осознание — так оно и было.

Скверно училась в школе. Не из-за недостатка ума, а, скорее, из лени. У меня не было цели, я плыла по течению. Моя мать много пила и принимала наркотики, которые поставлял ей отец моего парня Дэвина. Они жили от нас через два дома.

Своего отца я не знала, а мама наотрез отказывалась о нем говорить. Не знаю, возможно, она и сама не знала, кто сделал ей ребенка. Просто однажды время действия ее противозачаточного имплантата истекло, а на новый не хватило денег. Так появилась я.

Как-то в приливе пьяной откровенности мама поведала, что долго хотела сделать аборт, но потом решила оставить ребенка — чтобы была помощь на старости лет. Наутро после той беседы мать просила прощения и убеждала, что все было совсем не так, и она очень хотела меня и с нетерпением ждала моего рождения. Но те ее слова навсегда засели у меня в голове.

Ошибка, случайность — вот кем я была для своей матери.

Пока я была совсем маленькой, мать работала. Подрабатывала то там, то здесь. Старалась. Правда старалась. Помню, как она часто приходила перед сном в мою комнату, обнимала меня, обдавая алкогольными парами, и плакала, обещая, что это в последний раз. Что завтра же обратится в клинику и станет образцовой матерью. Не обратилась.

Сначала я верила, потом смирилась. Все больше времени проводила на улице в компании таких же, как я, лишних детей. Рано научилась драться, рано начала пить крепкие спиртные напитки.

Странно, только с сексуальным опытом затянула. Все мои подруги давно проводили время в койках своих приятелей, подначивая меня. А я… ждала чего-то. Наверное, любви, о которой читала в книгах. У меня не было ни модных читалок, ни компьютера, ни планшета с выходом в сеть — даже телевизора не было. Вернее, был, но пробыл недолго — мама продала его, чтобы заплатить по счетам.

Да, я читала — ходила в библиотеку.

Пряталась от своих приятелей, чтобы не прознали. Путала следы, шла в обход и в глубине души ненавидела себя за то, что не такая, как все.

Читать в нашей компании было не принято. Выпить и покутить — да.

Я ждала любви, но в моей жизни случился Дэвин. Секс с ним был больше галочкой в моей биографии, нежели желанием. Просто я ему доверяла.

Мы были приятелями с самого детства, а потом он стал проявлять ко мне знаки внимания, а я приняла. Дэвин мечтал, что однажды мы уедем из нашего городка, а лучше с Нового Рима, поженимся и заведем детей. Он будет работать, а я заниматься их воспитанием. Его родители не слишком-то о нем пеклись, и Дэйв мечтал, что однажды станет образцовым отцом.

«Сам дам им попробовать покурить и объясню, что можно употреблять, а что отрава», — мечтал мой друг детства, все чаще и чаще углубляясь в свои мечты и рисуя наше совместное будущее.

Такое будущее меня не прельщало, мне хотелось большего. Но мне не хватало смелости и веры в себя.

Бросить все и сбежать из дома одной — без Дэвина, без никого, — и попробовать построить свою жизнь самостоятельно — об этом я думала. И всякий раз пасовала, не зная и не понимая, чему хочу посвятить свою жизнь.

Мама все больше пила. Я прогуливала учебу, подрабатывая в магазине неподалеку от дома, в прачечной в соседнем районе, в автомастерской на должности «принеси-подай». Дэвин уже тогда занимался чем-то противозаконным и пытался помогать нам деньгами. Я не брала, предпочитая работать с утра до ночи. Нет, не осуждала его за способ пропитания, но и не могла примерить такой доход на себя.

А потом в нашу школу перевелась Джилл. Ее родители обанкротились и переехали в наш городок.

Она тоже ходила в библиотеку.

Джилл обижали. Издевались словесно, а иногда даже били, не принимая в свой круг ту, кто так сильно отличалась от них и не стеснялась этого. Джилл не умела драться, не могла постоять за себя, но и подстраиваться под окружение не желала. Что ни говори, она была смелее меня.

Я стала ее «телохранителем». Несколько драк — и от моей новой подруги отстали. Посмеивались над моей странной симпатией к этой «заучке», но отстали.

А однажды Джилл вычитала в каком-то журнале о молодежном движении, борющемся за сохранение окружающей среды, и узнала, что ими намечается акция протеста в Ромеро.

Нам было по семнадцать. Мы сорвались с места и поехали в столицу. Подруге денег на дорогу дали родители. Я — потратила на путешествие последние сбережения.

«Голая» акция протеста оказалась веселее, чем я предполагала, поддавшись на уговоры Джилл. Думала, придется скучать в толпе чудиков с транспарантами в руках.

А вышло, как вышло.

Облава, устроенная копами, побег, и… внезапно распахнувшаяся дверь дома в одном из богатейших районов столицы, где простым людям не место.

Так в моей жизни появился Ник Валентайн.

С ним было просто. С ним всегда было просто. С первой встречи — будто мы знакомы тысячу лет.

В тот день в доме Валентайнов меня приняли с распростертыми объятиями. А мать Ника, милейшая и самая красивая женщина из всех, кого я когда-либо видела, лишь улыбалась и не задала ни единого вопроса, когда я заявилась к ужину в одежде ее сына.

А после мы вместе с Ником отправились на поиски моей подруги, и выяснилось, что ее таки арестовали.

Поход в полицейский участок, переговоры с представителями власти, оплата залога — все это мой новый знакомый взял на себя. Я только ходила следом. Обещала вернуть ему потраченные деньги, а он лишь отмахнулся. Сказал, что ему их подарили родители на новый флайер, но его устраивает и старый. И наотрез отказался записывать меня в должницы.

Когда мы с Джилл уезжали домой, Ник попросил у меня номер, по которому он смог бы со мной связаться. А у меня даже не было коммуникатора. Тогда он подарил мне свой.

Я краснела и отказывалась, но новый знакомый был настойчив и так улыбался, что у меня подкашивались ноги. В итоге он убедил меня взять его старый аппарат, уже несколько месяцев пылящийся в ящике, так как Ник приобрел себе новый.

Хорошо помню этот коммуникатор. Небольшой, но очень удобный, со множеством функций; на потертом кожаном ремешке.

Ник заверил, что аппарат уже старый и стоит сущую мелочь, поэтому мне нечему стесняться. Я поверила, дура. Взяла.

А когда приехала домой и вошла, по нему же, в сеть и ввела в каталог название модели, выяснила, что цена этому аппарату — больше, чем нашему домику на окраине. Если бы я продала такой коммуникатор, даже на поношенном, потертом ремешке, то могла бы жить и не работать целый год.

Не продала. Носила ещё лет пять, не снимая и не думая о покупке нового.

Сняла, лишь когда аппарат сломался, а мастер развел руками и сообщил, что ремонт невозможен.

Ник звонил мне, писал, несколько раз приезжал — у него был личный флайер, подарок родителей, и ему не составляло труда преодолеть полпланеты, чтобы просто поболтать. Пара часов в пути — подумаешь.

Мы могли разговаривать часами. Смотреть фильмы, валяясь перед телевизором (если оказывались у него; у меня ТВ по-прежнему не было), биться подушками, гулять.

Никаких любовных отношений. Дружба в чистом виде.

У него тогда была девушка, у меня — Дэвин. Ник нравился мне как парень, но я не допускала и мысли, что между нами может быть что-то, кроме дружбы.

Я смотрела на свою мать, личная жизнь которой не сложилась, на подруг, то и дело склеивающих алкоголем разбитые сердца. Одна из моих одноклассниц в тот период перерезала себе вены из-за того, что ее бросил парень; девочку не спасли. И в моем сознании прочно поселилось убеждение, что любовь все портит, а расставание неминуемо. А дружба… ее можно постараться сберечь.

Не знаю, в какой момент мечты малознакомого парня, любителя хвойного шампуня, стали и моими. Его мать была светской львицей и меценатом, отец — владельцем крупной промышленной фирмы. Их сыну хотелось добиться чего-то самому, и он выбрал службу в полиции.

Помню, как смеялась и крутила пальцем у виска, когда он поделился со мной своими планами. И глупо моргала, закрывая и открывая рот, когда Ник вдруг спросил, почему бы мне не попробовать поступить вместе с ним, ведь я все равно не определилась с тем, чем займусь после школы.

Сперва бредовая идея стала обретать вполне отчетливые очертания. Мать в очередной раз забрали в реабилитационный центр из-за передозировки. И я решилась. Мы с Ником съездили на первые отборочные испытания, и я загорелась поступлением не меньше, чем он.

Ник был моим якорем, моей поддержкой. С ним я стала увереннее, с ним я поверила в саму себя.

Мы поступили. Переехали в столицу. Джилл тоже. Ее приняли в местный университет, и мы вместе с ней сперва снимали комнату, затем квартиру. Стипендии хватало и на арендную плату, и на помощь уже неспособной работать матери, и на ее лечение.

Ник всегда находился рядом. Я была частой гостьей в его доме. У него появлялись девушки, у меня — парни.

Мы были друзьями.

Командой.

«Ник-Ник» — так нас прозвали еще в Академии. Николс и Николас, не разлей вода, друзья на всю жизнь.

Когда Колетт Валентайн озаботилась нашими отношениями и вынудила меня пообещать ей, что у нас с ее сыном никогда ничего не будет, помимо дружбы, между нами на самом деле ничего, кроме нее, не было.

Или я так считала.

Ник был для меня недосягаемым идеалом. Я возвела друга на пьедестал и тихонько завидовала его часто сменяющимся пассиям, но никогда даже в мыслях не ставила себя на их место.

Однако, как оказалось, миссис Валентайн знала своего сына куда лучше, чем я.

Отношение Ника менялось на глазах. В какой-то момент он начал за мной откровенно ухаживать. А я усиленно делала вид, что ничего не замечаю. И вела себя так, пока Ник однажды не сказал напрямик, что любит меня и далеко не как друга.

В тот день мы серьезно поссорились. Я обозвала его лжецом и лицемером. А на следующий день решила сделать вид, что ничего не произошло.

Тогда мы ещё учились. Я работала как проклятая. Лучший студент года, лучшие результаты потока. Соревнования, конкурсы — я побеждала и упивалась своими победами. Хотела доказать себе, что достойна того, что у меня есть. Что могу.

Ник осаждал меня, как крепость. Ухаживал, оказывал всевозможные знаки внимания, далекие от дружеских. Мне безумно хотелось сдаться, но вместо этого ушла в глухую оборону.

Мой юношеский максимализм отчего-то считал, что черное — это плохо, а белое — хорошо. Дружба — хорошо, роман — плохо.

В итоге по швам затрещала дружба.

Мы вновь серьезно поскандалили, и я в очередной раз его отвергла. Ник снова начал менять партнерш, не скрывая их от меня. Их было столько, что я не запоминала имен. Колетт Валентайн звонила мне со слезами и умоляла образумить ее сына. Она мечтала женить его на одной из дочерей своих влиятельных подруг, а вместо этого лицезрела в своем доме по новой «вертихвостке» каждую неделю.

Я сказала, что ничем не могу ей помочь. А через некоторое время Ник съехал из родительского дома.

Все испортил выпускной.

Меня наградили, назвав лучшим выпускником. Нас с Ником пригласил к себе на службу легенда легенд — полковник Маккален. Мы были счастливы. Молоды. Пьяны.

Очень пьяны.

Садясь в такси, Ник, плохо соображая, назвал адрес дома, в котором мы когда-то познакомились. Ключи у него были, несмотря на то, что он там больше не жил. И так мы оказались в его бывшей комнате.

Лучшая ночь в моей жизни. И самое ужасное, как я тогда думала, утро.

Побег. Слезы в подушку и жгучий стыд за то, что нарушила слово, данное и себе, и Колетт Валентайн.

А затем новый день и игра в «Прошлой ночью ничего не было».

В то утро Ник бежал за мной в последний раз. В первый рабочий день у Маккалена он пришел с разбитой рукой, но на тему моего побега из его дома не сказал ни слова.

Улыбался. Ник всегда мне улыбался. Однако теперь между нами появились «особые» шутки: «я знаю, что ты меня любишь», «она не в моем вкусе, а вот у тебя я бы заночевал», «не ревнуй, я и так весь твой» и так далее.

Шутки, в которых была лишь доля шуток.

Один раз. Еще один раз Ник перешагнул через свою гордость и прямо предложил мне встречаться, по-взрослому, как мужчина и женщина.

И на этот раз я не затеяла скандал. Я уже выросла. По-взрослому так по-взрослому. Именно по-взрослому я и соврала: сказала, что люблю другого парня. Того, с кем рассталась еще за несколько месяцев до этого разговора.

Это казалось правильным. Дружба, только дружба. На века.

Карьера была смыслом моей жизни. Бег по кругу. Награды, премии, благодарности.

Мне должны были дать капитана по возвращении с Пандоры. Если бы я вернулась так скоро, как планировалось. Моя карьера пошла бы в гору. Я так этого хотела… Идиотка!

Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу.

Теперь я помню. Теперь я все помню.

— Янтарная, ты в порядке? — Ник мягко касается моего плеча.

Поворачиваюсь к нему; щурится, вглядываясь в мое лицо.

— В порядке, — улыбаюсь. Он такой красивый, такой родной… Отворачиваюсь обратно к окну. Флайер идет на снижение. — Ник, сколько мне лет? — спрашиваю, наблюдая за тем, как наш водитель ловко перестраивается из одной воздушной магистрали в другую.

Вроде бы теперь я помню почти все, но в моей голове все равно царит полнейший хаос. Даты, события — все смешалось.

— Э-э, — напарник удивлен моим вопросом. — Тридцать два. Исполнилось в прошлом месяце.

Тридцать два.

Прикрываю глаза.

Мы познакомились в семнадцать.

Пятнадцать лет!

Что я наделала?..