ГЛАВА 45
— Вы подвергались сексуальному насилию за время пребывания на Пандоре?
— Да.
— Сколько раз?
— Два, — доктор Щиц с серьезным видом делает заметки в своем планшете. — Два года, — уточняю.
Женщина вскидывает на меня глаза; поправляет очки на своем носу, чтобы скрыть удивление.
— Хм, — хмыкает, что-то снова записывая. Она сидит за столом, я — на кушетке. Сначала лежала, но наш сеанс длится так долго, что у меня затекла спина. — Вы сопротивлялись?
— Первые пару раз.
— А потом? — внимательный взгляд из-под очков.
— А потом я представляла себя бабочкой или шелестящей на ветру травой, — отвечаю на полном серьезе, и глаза доктора округляются.
Женщина снова что-то записывает, на этот раз неприкрыто хмурясь.
— Как вы себя чувствовали в этот момент? — следует затем вопрос.
Она что, издевается?
— Бабочкой лучше, чем травой, — огрызаюсь.
Но мозгоправов ничем не пронять.
— Почему? — тут же заинтересовывается и даже подается в мою сторону.
Меня допрашивают третий день. Каждый раз — разные психотерапевты.
Вчера был тактичный мужчина в возрасте. Он тоже что-то все время записывал, но разговаривали мы с ним в основном на отвлеченные темы. Доктор больше интересовался моим нынешним восприятием мира и реакциями на те или иные раздражители.
Сегодняшний мозгоправ, женщина по фамилии Шиц, избрала другую тактику — прямо в лоб. И могу сказать, что вчерашний специалист по оценке моей адекватности мне понравился больше.
Поворачиваюсь к ней.
— Потому, что бабочка может улететь, а у травы — корни, — отвечаю.
Шиц несколько секунд обдумывает мои слова, покачивая головой.
— Но бабочку можно прихлопнуть, — высказывает затем аргумент в противовес. Напоминает игру из детского сада.
Пожимаю плечом.
— Ей будет все равно, когда ее размажут. Зато, пока жива, она свободна.
Доктор хмыкает и согласно кивает.
— И тем не менее бабочку можно поймать и заточить в банку или в контейнер, — возражает снова.
Усмехаюсь.
— Она все равно будет летать по банке и останется свободнее травы, — настаиваю на своем.
Доктор Шиц вздыхает и смотрит неодобрительно.
— Эмбер, вы очень упрямы. Вам говорили?
А еще я дура. Да, мне говорили.
…Дура. Какая же ты дура…
Интересно, как долго его голос будет звучать в моей голове?
Эти дни я ни разу не видела Ника, даже мельком. Ни в его квартире, ни в Отделении.
Вчера, когда вернулась в щедро одолженное мне жилье после дня выматывающих мое терпение испытаний, то сразу обнаружила не до конца закрытую дверцу шкафа, а потом — исчезновение из ванной хвойного шампуня. Ник приходил и постарался сделать это в такое время, чтобы не застать в квартире меня.
Чувство неправильности происходящего не покидает. Но в то же время не знаю, как правильно — больно и так, и эдак.
— Эмбер, вы меня слышите? — доктор Шиц снова привлекает к себе мое внимание. — Вы со мной?
А куда я денусь?
Вздыхаю.
— Я вас слушаю.
Наша беседа началась уже под вечер. Сейчас, должно быть, уже совсем поздно. А до этого была медицинская скан-камера и первая процедура по удалению шрамов на животе и спине. С «убогой» обещали справиться за несколько сеансов, а вот с прошлогодними отметинами на спине придется повозиться — старые шрамы удалять сложнее.
— Как вы себя чувствовали, когда прекращали быть бабочкой или травой?
Полагаю, если скажу, что после этого снова превращалась в «птицу» Гагару, то психотерапевт поймет меня буквально и точно сдаст в дурку.
— Нормально, — отвечаю нейтрально. — И сейчас нормально, — заверяю; демонстративно смотрю на дверь. — Может быть, достаточно на сегодня?
— Вы устали?
— Да.
Воспринимаю этот вопрос как добрый знак и что меня скоро отпустят. Упираюсь ладонями в край койки, намереваясь спрыгнуть на пол. Но не тут-то было.
— Вам себя жаль?
— Что? — убираю руки обратно на колени и не понимая смотрю на врача.
— Вам себя жаль? — повторяет та терпеливо. — Было жаль? Жаль сейчас? Что вы чувствуете, оглядываясь назад?
Я чувствую злость, досаду и беспомощность. А из-за беспомощности — новую злость.
Но в одном я уверена…
— Нет, — качаю головой. — Мне себя не жаль.
Кажется, мой ответ врачу не нравится. Впрочем, как и все предыдущие.
Она делает еще какие-то заметки в своем планшете, после чего поднимает голову и вежливо улыбается.
— Пожалуй, я выяснила все, что хотела. Вы можете идти. До встречи.
Спрыгиваю с койки, даже не пытаясь скрыть, что мечтаю поскорее убраться отсюда.
— Прощайте, — отвечаю.
Надеюсь, мы больше никогда не встретимся.
Этого уже не произношу. Думаю, она догадалась.
* * *
В квартире пусто и тихо.
Вхожу; включаю свет.
На этот раз в мое отсутствие тут никого не было, и все лежит точно на своих местах. Чувствую некое разочарование.
А чего ты хотела, дура? Чтобы он ждал тебя и дальше продолжил за тобой бегать?
Была бы ты этому рада?
Точно нет.
* * *
Выхожу из ванной, завернувшись в теплый махровый халат.
Завтра мне, наконец, позволят увидеть список заключенных на Птицеферме — сегодня Старик получил документы. Поэтому хочу как следует выспаться, чтобы приехать в отделение пораньше. Иначе, когда до меня доберутся мозгоправы, то вырваться уже не смогу.
Прохожу мимо кухонной зоны и замечаю, что коммуникатор, снятый с запястья перед походом в душ и оставленный на барной стойке, светится. Аппарат старый, вибрация слабая, ощутимая только тогда, когда прибор надет на руку, и совершенно неслышная уже на расстоянии пары шагов.
С тех пор, как напарник вручил мне комм, я не принимала ни одного звонка — только сообщения. Ким, исправно информирующей меня о времени приема у оценщиков моей психики, проще общаться со мной письменно.
Подхожу, беру коммуникатор со стойки. Номер не определен — не из списка контактов. Однако, как я поняла, программеры и не давали гарантий, что восстановили их все.
Принимаю вызов.
— Я слушаю. Кто это?
Это не Ник. Его номер сохранен в памяти аппарата. Кому я могла понадобиться на ночь глядя?
— Привет, детка! — весело раздается из динамика.
— Дэйв? — выдыхаю пораженно.
Разве такое возможно? Сейчас он должен бежать как можно дальше и заметать за собой следы. А этот безумец берет и звонит мне!
В ответ на мой удивленный возглас слышится хриплый смех.
— Детка, не обижай меня. Неужели так много мужчин зовет тебя «деткой»?
Нет, к счастью, нет — только один.
Подхватываю рукой длинные полы халата, чтобы не запутаться в них, и взбираюсь с ногами на стоящий неподалеку диван.
— Ты в курсе, что мой комм могут прослушивать? — спрашиваю серьезно.
Опять смеется.
— Пусть попытаются. Канал зашифрован. А сам я нахожусь там, куда лапы твоего начальства не дотянутся, — на заднем плане слышно завывание ветра. — Тут, кстати, тепло, и море потрясное. Как давно ты была на море? Тут здорово!
Была ли я у моря хоть раз — вот в чем вопрос. Не помню. Если и была, то оно впечатлило меня не так сильно, если воспоминания о нем не смогли преодолеть блокаду слайтекса.
Не разделяю веселья собеседника.
Откидываю голову на спинку, прикрываю глаза.
— Дэйв, у нас отличные программеры.
В ответ — самодовольный смешок.
— А я плачу лучшему. Поверь, детка, настоящие спецы в этой сфере никогда не работают на правительство.
Парадоксально, но сейчас мне очень хочется ему верить. Так на чьей я стороне?
Нет, так не пойдет. Я же жду, когда мозгоправы признают меня адекватной, а Старик вернет меня на службу. Мне нельзя общаться с беглыми преступниками.
Открываю глаза; сажусь прямо, сжимаю пальцами переносицу.
— Дэйв, зачем ты звонишь? — спрашиваю строго.
На самом деле, я очень рада, что с ним все в порядке. При других обстоятельствах мы могли бы остаться приятелями. Вряд ли близкими друзьями, но хорошими знакомыми, способными раз в год или два встретиться в баре и пропустить по паре бокалов.
При других обстоятельствах. В другой жизни.
— Детка, детка, — разочарованно тянет собеседник. — Вот умеешь ты все испортить. Я ей о море, а она — сразу о деле.
— Дэйв, — прошу.
— Ладно-ладно, — становится серьезнее. — Я звоню затем, чтобы сказать, что я твой должник.
— С чего бы? — удивляюсь; убираю руку от лица. — Ты спас нам жизнь. Мы квиты.
— Нууу, — тянет тот. — Сначала так, а потом ты увела наш катер из-под обстрела. Получается, тогда были квиты. А потом…
— Не продолжай, — быстро перебиваю.
Хочу верить, что нас не подслушают, но рисковать не хочу. Не хватало еще, чтобы Дэвин в прямом эфире сказал, что сбежал не сам, а это Ник его отпустил.
— Короче говоря, Валентайну — мой пламенный привет, — Дэвин понятливо перефразирует то, что хотел сказать. — Но его должником я быть не хочу хотя бы потому, что он увел мою детку.
Вздыхаю.
— Дэйв, меня никто не уводил.
— Да-да, детка, — отмахивается тот. — Знаем. Плавали. Так вот. Ему — привет. Тебе — услуга. Если что понадобится, маякуй.
Вряд ли мне может что-то от него понадобиться, но жест широкий — я ценю. Дэвин рискует быть пойманным, но выходит со мной на контакт только для того, чтобы сказать, что готов оказать помощь, когда она мне понадобится.
— Спасибо, Дэйв, — говорю на полном серьезе.
— Ну, тогда пока, детка. Звони на этот номер, если заскучаешь.
— А не боишься, что я сама тебя сдам и попрошу выяснить по этому номеру, где ты находишься?
Дэвин смеется уже в полный голос, хотя и до этого разговаривал громко — перекрикивал прибрежный ветер.
— Во-первых, не выяснят, — возражает уверенно. — Во-вторых, не сдашь, — согласно молчу. Прав ведь: не сдам. — До встречи, детка. И помни: ты классная!
Связь обрывается.
В помещении повисает звенящая тишина.
Снова откидываю голову на спинку дивана и улыбаюсь.
Я сказала доктору Шиц правду: мне себя не жаль. Жизнь свела меня с многими хорошими людьми: с Ником, с Дэвином, с Джилл, со Стариком, с Совой, — которых я совершенно не заслуживаю.
Меня не следует жалеть. В этом мне можно только позавидовать.
* * *
В нашем общем с Ником кабинете тишина.
По правде говоря, я думала, что Ким проводит меня посмотреть отчеты в другое место. Однако секретарь шефа сообщила, что мое прежнее рабочее место свободно и ждет меня. А я так хотела поскорее добраться до документов, что даже не спросила, как так вышло, что мой стол за два года никто не занял. Ник ведь работал в паре с Мейс. Неужели они взаимодействовали только на выездах?
Компьютер оживает от прикосновения ладони к идентификационной панели, разворачивает над столом голографический экран. Все так знакомо и привычно и в то же время — чуждо. Будто заглядываю в прошлое сквозь толщу воды.
Вроде бы мне уже удалось вспомнить почти все факты своей биографии. Но тем не менее пробелов ещё предостаточно, и время от времени всплывают новые вопросы, ответов на которые у меня нет. Как с вопросом Дэвина о море. До сих пор не имею понятия, была ли я на берегу, купалась ли в чем-то крупнее реки на Пандоре или видела только по телевизору.
Как и всегда, стоит напрячься, боль тесным обручем обнимает виски. И единственное спасение — отвлечься и вернуться в настоящее.
Документы уже готовы и загружены в базу. Доступ мне открыт.
Со вздохом бросаю взгляд на пустой стол со спящим компьютером напротив и погружаюсь в чтение.
Тут много файлов: об истории Пандоры, результаты наших изысканий перед моей отправкой туда, видео и текстовые записи допросов всех, кто был в курсе деталей операции — как членов нашей комнаты, так и завербованных, — после моего исчезновения. Есть даже свежий отчет Ника, датированный прошлой неделей.
Рука сама тянется к нему, но этот документ я так и не открываю. Зачем? Проверить, написал ли напарник правду? Знаю, что написал. Не сомневаюсь, что про меня там нет ни одного дурного слова. Как и не сомневаюсь, что о наших личных отношениях во время нахождения на Птицеферме Ник умолчал.
Еще он должен был, как глава операции, высказаться по поводу моего психического состояния и дать оценку моей лояльности и верности — это обычная практика, и в конце рапорта каждый из нас обязан сказать несколько слов о работе коллег. Но читать о том, что написал обо мне Ник, еще более бессмысленно, чем перепроверять описанные им факты.
Тихонько усмехаюсь про себя — я доверяю ему больше, чем себе. По-прежнему. Всегда. Что бы ни было.
На самом деле, кроме отчета напарника, мне не помешает прочесть все, что имеется в «Деле о Пандоре», но это не на один час, а меня в любой момент могут потребовать к себе медики. Поэтому выдыхаю и решительно открываю то, что меня страшит, но интересует в первую очередь — список заключенных.
Документ заполнен разными шрифтами, что-то выровнено по ширине страницы, что-то по левому краю или идет столбцом справа. Такое чувство, что это не единый список, а собранная из разных источников информация. Причем собирали ее либо второпях, либо этим занимался кто-то ленивый, не потрудившийся даже подогнать текст под единый формат.
Думаю о чем угодно: об исполнителях, о расположении абзацев на странице, — только не читаю.
В последний раз бросаю взгляд на пустой стол напарника напротив, набираю в легкие побольше воздуха и впиваюсь взглядом в первую строчку.
Мария С. Коннел (2639 г. р.)…