ГЛАВА 11

Как-будто сразу после боя, как раскалившись до красна

Остались нам вдвоем с тобою любви просроченой слова.

Потом банально хлопнув дверью, не оглянувшись,

Ты пошла ходить другою параллелью одна.

Что ж ты натворила. Ну как же ты могла?

Закончилась весна и все запорошило.

Что ж ты натворила. Решай теперь сама,

Как все забыть слова; и все, что с нами было

Разрушила сама.

Навеет запах на постели, что где-то рядом бродишь ты.

И без тебя осиротели мои наивные мечты.

Сольются в месяцы недели; и если не вернешься ты,

Пока не будем ставить точки над и.

Что ж ты натворила. Ну как же ты могла?

Закончилась весна и все запорошило.

Что ж ты натворила. Решай теперь сама,

Как все забыть слова; и все, что с нами было

Разрушила.

Григорий Лепс

Я переговорил с адвокатом и выяснил, что он может оформить развод в кратчайшие сроки, и если у меня есть доказательства разгульного поведения жены, то суд однозначно будет на моей стороне, и дети останутся со мной. Не знаю, было ли это моим наказанием и чем это вообще могло быть. И я осознавал, что поступаю так же жестоко, как и мой отец по отношению к моей матери. Как же мне хотелось, чтобы сейчас он был жив, и я мог бы задать ему все свои вопросы. Но я остался вариться в этом дерьме один.

Один навсегда, во всем. Больше нет единого целого. Нет НАС с Оксаной. Я все еще не мог принять, что это конец. Что это смерть нас обоих, и уже ничего и никогда не вернуть. И какой-то части меня хотелось это сделать. Унизительно мчаться на машине обратно, забрать ее, заставить быть моей насильно. Я бы мог… это не сложно. Особенно шантажируя детьми. Но… зачем? Это было бы так жалко, так непотребно.

"- Ты…ты же говорила, что любишь меня… нет, бл*дь, ты же любила. Я чувствовал. Я ощущал это, так не лгут.

— А я не лгала… я действительно тебя любила… а потом разлюбила. Так бывает, Руслан. Это жизнь. Все мы люди и…

— Какое-то бл*дское у тебя сердце. Мужа разлюбила, меня… а этого, когда планировала разлюбить? Видишь, я облегчил твою участь. Теперь тебе будет легче. Или мертвецов ты все же любишь дольше, Оксана? Как давно ты с ним? Как давно ты предаешь меня?

Судорожно глотнула воздух, а у меня внутри все болит с такой силой, что кажется, я сейчас загнусь от этой боли.

— Это разве что-то изменит? Если ты решил убить меня — убивай. Игоря, моего любимого, ты уже убил… теперь можно и меня".

И я чувствую адскую пульсацию в висках до чудовищной тошноты, так, что все тело скручивает пополам, и от боли хочется выблевать собственные кишки. Дурак… какой же я идиот. Мальчишка. Как говорил отец. Романтичный, чертов придурок, построивший замок из песка и теперь зарывающийся в песок, пропуская сквозь пальцы былые миражи и убиваясь от горя, что замок смыло при первой же волне и снесло порывом ветра. Как и не было никогда.

И мерзкая, монотонная и изнуряющая пытка давила на грудную клетку. Я задыхался и не мог найти себе места. Мне хотелось биться в стены и орать, ломать пальцы о стены. Все. Нет больше Оксаны. Умерла. И я не знаю, какая боль была бы более убийственной — от ее настоящей смерти или смерти для меня одного.

На самом деле это и неважно. Меня корежит и ломает с такой силой, что кажется, я сейчас сдохну. И еще больше корежит от понимания, что люблю ее. И не важно, что я выдрал ее из себя с кровью и с мясом. Я все равно буду любить ее. Живую, мертвую. Предавшую, грязную и чужую. Буду любить до сумасшествия. Но… простить никогда не смогу. Для этого я должен перестать быть самим собой.

"Оттрахай, если тебе от этого станет легче. Все, что ты умеешь — это только трахать в любой ситуации. Даже не понимая, что я этого уже давно не хочу… и что мне плохо с тобой… давно плохо. Везде плохо".

Эти слова снова и снова звучат у меня в ушах. Я прокручиваю их с каким-то мазохизмом. Возвращаюсь к ним, чтобы выгибаться и молчаливо орать от болезненности каждого слова. Когда ей стало со мной плохо? Почему я не почувствовал и не понял? В какой момент я ее потерял? Ведь она была, эта триггерная точка, этот обратный отсчет до нашей смерти.

Потом я дотошно выспрашивал своего человека, куда он ее отвез. И понимал, что сам приказал не вести. Высадить, где скажет, и уезжать… а внутри все переворачивалось. Я привык знать, где она, что делает, когда поела, когда на улицу вышла.

Узнал только, что поехала в гостиницу. Нашел в какую, нашел номер, который сняла, и на следующий день узнал, что она там одна.

Приехал домой… Болезненный разговор с ее матерью уже состоялся. Я стойко его выдержал. И… и я не понимал, как она могла причинить такую боль нам обоим. Причинить боль нашим детям. Она ведь понимала, что это будет.

— Она не могла так поступить, — едва шевеля бледными губами, сказала теща, глядя на меня и сжимая руки.

— Могла… она так поступила. Вот ее записка.

Положил на колени женщине кусок бумаги, измятый, порванный в нескольких местах… но я все же сдержался, чтобы его не уничтожить. Он нужен мне целым. Нужен, как личный яд, чтобы посыпать им раны и понимать, от чего они появились. Чтобы не забывать о том, что Оксана меня предала.

— Я не верю… такого не может быть.

— Я тоже не верил… — протянул ей несколько фотографий. Она медленно рассмотрела все и швырнула на пол, как будто обожгла пальцы.

— Не…не знаю, что сказать… не знаю. — потом подняла на меня глаза, блестящие от слез, — ты прости ее… не наказывай. Прошу. Она не ведала, что творила. Пожалей. Не…не убивай ее.

— Ничего не говорите. Не просите прощения… вы не виноваты… я… я не тронул. Она жива. Но дети с ней не останутся. Вы можете видеть их, когда хотите, она — нет.

Когда выходил из ее комнаты — женщина плакала, закрыв лицо руками, и я слышал, как она шептала: "Каааак? Как ты могла, Оксанаааа? Почему?"

Я задавал себе тот же вопрос, я уничтожал себя им двадцать четыре часа в сутки. Смотрел на наши фотографии, стоящие на моем столе. На кучу совместных портретов, где мы все счастливые смеемся, где она…она обнимает меня и смотрит с такой любовью. В какой момент эта любовь пропала из ее глаз?

Когда она решила осмелиться и убить нас? Когда этот недоносок впервые к ней прикоснулся, что она почувствовала? Когда он ее поцеловал, тронул, погрузил в нее пальцы. Ааааааа. Я сходил с ума. Я выл, я глотал водку бутылками и ничего не ощущал, и молил тещу не съезжать. Побыть с ними еще. Она ждала.

И жалела меня. Я видел эту жалость в ее глазах. Видел и понимал — она говорила с Оксаной. Говорила и знает — ее дочь виновата. Кто лучше матери может понимать своего ребенка… и если матери стыдно, то это то самое дно, откуда уже не подняться.

Но самым сложным была беседа с детьми, и я трусливо ее избегал, я прятался от нее, насколько это было возможно, пока ко мне в кабинет не пришел Иван вместе с Русей и маленьким Никитой на руках.

— Пап…пап, оторвись от работы. Мы хотим поговорить.

Я успел спрятать бутылку под стол и обернуться к ним, чувствуя трусливую дрожь во всем теле, и как лохмотья, оставшиеся от сердца, болезненно сжимаются в груди. Но рано или поздно я должен был им сказать… и этот момент наступил.

— Заходите. Поговорим.

— Где мама? — в лоб спросил Ваня, и я стиснул одну руку в кулак, чувствуя, как кольнуло внутри, как выступил пот на висках.

— Она уехала по работе и не скоро приедет.

— Ложь. Она бы с нами попрощалась, — Ваня впервые смотрел на меня вот так. С полным отчуждением и злостью.

— У нее не получилось это сделать. Отъезд был очень важным и внезапным решением.

— Когда она приедет? — спросила Руся, глядя на меня темными с поволокой глазами и заставляя меня судорожно глотнуть воздух пересохшим горлом. Я всегда боялся ее слез и отчуждения. Этот страх остался после моего возвращения на волю… с времен, когда она меня не признавала и не хотела называть папой.

— Не знаю. Через месяц или через два.

— Так позвони ей и узнай, — улыбаясь предложила дочь, — давай сейчас позвоним и спросим. А? Я так соскучилась и хочу с ней поговорить. Пожалуйста, папочка.

Я тяжело выдохнул. Сотовый Оксаны я заблокировал. Возможно, да и скорее всего, она купила новую симку, но на старой отвечал автоответчик.

— Мама сейчас в зоне, где нет интернета. Когда это станет возможным, она выйдет на связь.

— А когда?

— Очень скоро, моя маленькая. Очень скоро.

— Я… постоянно думаю о ней. Я скучаю. Почему она уехала и ничего не сказала? Никита плачет все время и не спит по ночам.

Я знаю… малыш болезненно переносил отсутствие Оксаны. Я сам качал его по ночам, меняя тещу. Эти дни и ночи для всех нас стали адом. Были моменты, когда я хотел послать все к чертям, вернуть ее домой, дать детям возможность быть с ней. А потом вспоминал, как она бежала из дома. К нему. Без них. Она их предала так же, как и меня.

Они ушли. Все вместе. Но только Ваня возле двери обернулся и исподлобья на меня посмотрел. Это был первый холод, проскользнувший между нами… а вечером он превратился в лед. Мальчик пришел ко мне один. Не постучав, открыл дверь в кабинет, и я не успел спрятать бутылку и сигарету. Он прошел сквозь дым и стал напротив меня, сидящего на полу возле стены и смотрящего на завесу густого дыма.

— Куда ты увез нашу маму? Это ты ее выгнал?

— Что? — я прекрасно слышал его вопрос… но не хотел отвечать и переспросить было легче всего.

— То, что слышишь. Я не дурак и не маленький. Это ты выгнал нашу маму. Я все вижу и слышу. Вы постоянно ссорились.

Затушил сигарету в пепельнице и отвернулся от детского взгляда, полного боли и упрека.

— Так бывает иногда, и взрослые разводятся. Твоя мама больше не хочет жить со мной.

— А с нами? С нами она тоже не хочет жить?

— А с вами жить небезопасно, и я не могу позволить вам остаться без охраны.

— Значит, это ты запретил ей видеться с нами? Ты?

Обернулся и, вздрогнув, встретился с мрачным взглядом таких же зеленых глаз, как у Оксаны.

— Да, я запретил. Потому что так надо и так безопасней.

— Мне ты ничего не можешь запретить. Ты мне не отец. И даже не опекун. Я хочу уехать к своему папе.

Смотрит, не отводя глаз, и у меня внутри все переворачивается от боли. Больно ударил. Прямо в солнечное сплетение, вышибая дух. И я даже сдачи дать не могу.

— Пока что это невозможно. Иди к себе в комнату. Мы потом поговорим об этом. И… сестре с братом совершенно не нужно знать таких подробностей. Они маленькие.

— А что нужно? Чтоб они думали, что мама нас бросила?

— Я… я сам скажу правду. Чуть позже. Когда буду знать, что мы будем делать дальше.

— Если не скажешь — я сам скажу. И… и я хочу позвонить маме и услышать ее голос.

— Услышишь… потом.

— Когда потом?

— Потом, я сказал, — выкрикнул и тут же себя возненавидел. — Иди к себе. Хватит устраивать допросы. Завтра в школу. Займись уроками.

— У нас каникулы. Мама всегда об этом знала, а ты… тебя никогда здесь не было. Да и теперь ты здесь со своей бутылкой. Не знаю, с кем нам безопасней оставаться. Никите нужна мама. Ты не вправе нас разлучать только потому, что она не хочет с тобой жить. Она разводится с тобой, а не с нами.

И с этими словами выбежал из кабинета, шваркнув дверью. А я так и сидел на полу, глядя в темноту, не включая свет и сжимая горлышко бутылки. Сколько так просидел, не знаю. Кажется, почти до рассвета. Внутри меня было пусто, настолько пусто, что я прислушивался к этой тишине и ужасался. Потом поднялся с пола, стряхнул с себя обрывки фотографий, измельченные почти в точки, и пошатываясь пошел в нашу спальню. Там все еще пахло ею. Этот запах въелся в стены, подушки, в шкафы и даже в шторы. Запах яблока и ее кожи. Или это он мне кажется.

Сотовый в кармане завибрировал, и я медленно и долго искал его, не мог достать, а когда посмотрел на дисплей, увидел сообщение от Андрея.

"Мне нужны документы. Давай встретимся завтра".

Кивнул сам себе, в пустоту. Так же шатаясь прошел по комнате, к стене у окна, нащупал по поверхности рычаг, надавил, и панель отъехала в сторону, открывая сейф. Я провернул несколько раз колесико с цифрами, выставляя код. Распахнул дверцу и… замер, мгновенно трезвея. Папка с документами пропала.