ГЛАВА 17

Там далеко далеко, в тихом городе…

Посреди земли одна… В темной комнате..

О Спасении моем Богу молится

Полуночная моя Богомолица..

Об одном она молит: "Храни, Господи"

И всю ночь в окне горят свечи восковы.

Чтобы веру и любовь потерявшая..

Свет нашла душа моя заплутавшая.

Мама, мама, ты одна

Не предашь и не разлюбишь..

В мире этом и другом

Ты всегда со мною будешь..

Я к одной тебе иду

в сердце раненная..

Мама, мама, ты моя стена каменная..

Ночь черна… Не ведам путь…

Тьма бездонная…

И пророчат беды мне силы темные…

Но во тьме хранят меня

Две бессоницы — глаза мамы,

Да еще Богородицы.

Говорят, что никогда не грустила я..

Знаешь только ты одна, моя милая,

Сколько раз судьбой без жалости битая..

Выживала я твоими молитвами.

Оттого меня сломить беды не смогли,

Что далеко… Далеко… Посреди земли…

О Спасении моем Богу молится

Полуночная моя Богомолица…..

Светлана Лазарева

Я приехала в реанимацию на такси, столкнулась с врачом, меня не пустили, отправили за лекарствами, выдали целый список. Побежала в аптеку. У самой руки дрожат. Все будет хорошо. Да, все хорошо. Врачи ей помогут, и она вернется домой. Она у меня еще не старая, справится. Мозг не хочет воспринимать плохую информацию, не хочет ничего знать, не хочет думать о плохом, но внутри пусто и страшно. Очень пусто и очень страшно, и ощущение такое, что беда где-то рядом. Страшная, клыкастая притаилась и вот-вот набросится, сожрет с потрохами даже костей не оставит.

По лестнице обратно наверх. Помню, что по телефону мне сказали — маме лучше и давление немного поднялось, и гемоглобин. При поступлении давление ниже шестидесяти упало. Они пока не знают, что именно случилось. Обследуют, как могут. Вечером возили на МРТ с контрастом. Вручила пакет медсестре из реанимации. Она на меня странно посмотрела:

— К вам сейчас врач выйдет. Подождите.

Жду. Внутри все трепещет, дрожит. Выскочила женщина, взъерошенная, на меня посмотрела.

— Вы чего плачете? Это лучшая больница в городе. Спасут. Не волнуйтесь. Кто у вас там?

— Мама.

Мамочка моя там. Мама. Любимая. Единственная. Родная. Если с ней что-то случится, я себя не прощу.

— Спасут вашу маму. У меня муж там. Третий раз уже и диабет, и давление, и все, что хочешь. И ничего, вытягивают с того света.

Я слезы вытерла, воспряла духом. Стою жду врача. Ко мне вышел худощавый, невысокий мужчина в длинном халате поверх зеленой униформы.

— Вы дочь Рагозиной?

Я кивнула.

— Ей лучше, да?

— Нет. Ваша мама агонизирует. Не приходит в сознание уже несколько часов. Я думаю, ей осталось жить максимум до вечера.

Он меня убил на месте. Я растерянно на него смотрю и слова сказать не могу.

— Как?.. Было же лучше… мне сказали, что давление поднялось и кровь и…

— Идемте. Сами посмотрите и попрощаетесь.

Я слышала его голос издалека. Он говорил о ком угодно, только не о моей маме. Шла за ним, как тень, как по инерции, не видя ничего перед собой. Он к кровати меня подвел. Мама лежит под простыней, глаза закрыты, вся в проводах. Не двигается, не шевелится. Только дышит очень тяжело и со свистом.

— Почему? Почему она не на аппаратах? Почему вот так? Почему вы ничего не делаете?

Схватила врача за руку, а он накрыл мою сверху.

— Потому что все, что могли, мы уже сделали. Понимаете? Это конец. Тело профункционирует какое-то время, и все. Останьтесь. Попрощайтесь.

На соседней кровати привстала женщина:

— А это дочка? Ты где лазила? Она кричала, звала тебя.

— Замолчите. Вы зачем свой рот открываете в такой момент. Свет, увези ее. Чтоб глаза не видели. На хер в палату.

Но я даже ответить не смогла — у меня сердце, как лезвием, вскрылось, и кровь из него потекла ручьями, фонтанами, и не остановить ее уже никогда. Только маму вижу, только ее лицо. Она вся маленькая какая-то стала, такая красивая, беспомощная. Я руку ее в свою взяла, а она холодная. Начала греть, дышать на нее, к себе прижимать. Говорю с ней, о чем — не знаю. Только говорить раньше надо было… когда звала посидеть, пообщаться, про сериалы послушать. Но я же занята… мне некогда. А теперь это и все, что у меня осталось.

— Мамочка, я здесь. Вернись ко мне. Открой глаза, мама. Открой. Я тут. Жду тебя. Домой возвращайся. Умоляю. Как же я без тебя? Не умею я… прошу, миленькая моя, маленькая мамочка. Что ж у тебя руки такие холодные. Дайте мне еще одеяло. Ей холодно.

И рука вроде отогрелась, и мне кажется, из-под закрытого века слезы катятся. Словно слышит меня, понимает.

— Она плачет. Ей больно. Видите?

— Это непроизвольные слезы. Ей не больно.

— Пойдем домой, мам. Пойдем. Прошу тебя. Открой глаза.

— Вы…вы так не убивайтесь, они все чувствуют. Посидите и идите. Не надо до самого конца. Не то никогда больше спать не сможете спокойно. Попрощайтесь и идите.

Я еще сидела, склонив голову на кровать и прижимая, грея мамину руку. Вся жизнь перед глазами проносится от детства до сегодняшнего дня. Так стыдно за каждое "нет", за каждое "потом" и каждое "подожди", за приподнятый тон, за ссоры, за то, что так мало времени проводила рядом. А ведь могла больше. Могла не в ноутбуке, а с ней. Как я детям скажу… О боже, кому сказать? Комууууу. Я теперь одна совсем. Мамочка, не оставляй, вернись. Нет больше никого. Не хочу сиротой быть. Мамаааа. Ты встанешь, и мы куда-то поедем. Каждый день с тобой рядом буду. Только не уходи.

— Уже поздно. Вам идти надо. Утром позвоните. Если что-то случится, и мы вам позвоним. Идите. Мы обезболивающее вводим всегда таким пациентам и смотреть будем до последнего. Помочь вы ничем не сможете, только себя изведете.

Наклонилась к маме:

— Мамуля, если можешь — держись и ко мне вернись, а если…если больно тебе и тяжело. Иди… я отпускаю, иди моя любимая.

Медсестра ласково выводит меня из реанимации. Не помню, как ехала домой, как поднялась по лестнице. Всю ночь с открытыми глазами пролежала.

На утро вышла на кухню, чайник поставила и сама туда звоню. Страшно. Руки дрожат и голоса нет как будто.

— Пока все без изменений.

И это счастье. Это надежда. От нее хочется взлететь.

— Я чуть позже приеду.

— Приезжайте.

И вроде какая-то радость мимолетная. А вдруг выкарабкается, вдруг ошибся врач. Она же до утра дожила, ночь выдержала. Я чай себе налила, села за стол, и сотовый снова зазвонил. Страшно стало отвечать, чашка выскользнула на пол. Не хочу отвечать. Нееет. Не возьму ее. Я не вижу этот звонок. Его нет.

— Пока с вами говорила… потом подошла, а она все уже. Примите мои соболезнования. Тело можно будет забрать из морга после десяти утра.

Уронила сотовый и сама на пол рухнула. Не плакала, я выла. Орала так, что казалось, сорву горло. Звала ее. То шепотом, то криком. Звала и с ужасом понимала, что нет ее больше. Не придет она. Все. Одна я теперь. Круглая сирота. Этого ведь не может быть на самом деле. Не с моей мамой. Нет. Она не старая. Она могла еще жить. Это я виновата. Я должна была заниматься ее здоровьем. Я что-то упустила… я ужасная дочь, жена и мать. Не знаю, как набрала Руслана… а он мне ответил. В шесть тридцать утра. Я трубку держу, а сказать ничего не могу. Только одно слово на одинаковой ноте. Как заведенная.

— Мама…мамочка моя.

— Оксана. Что случилось? Ты где?

— Ма…ма… — и снова воем, на пол пластом, и от боли хочется вырвать волосы. Боже, как люди выдерживают эту боль? Дайте мне что-то… я хочу ничего не чувствовать, не думать, не быть. Я не выдержу. Как с этим можно существовать хотя бы день. Мне больноооооо.

— Оксана. Я сейчас приеду. Ты где? Ты дома?

— Да… — прохрипела и свернулась клубком. Разогнуться не могу. Я вся болю. Вся — от кончиков волос, до кончиков ногтей. Перезвонить хочется. Переспросить вдруг ошиблись… вдруг не моя мама это. Кто-то другой. Она же несколько дней назад здесь была. Посуду мыла, со мной разговаривала, картошку жарила. Я трогала ее, я ее обнимала. Вот позавчера. Не может быть, что теперь никогда… Мамочка моя маленькая, любимая. Родная такая. Почему? Почему сейчас? Ты же могла еще лет десять, а то и двадцать побыть со мной, мамочкаааа.

* * *

Мы почти не разговаривали. Руслан просто был рядом. Организовал похороны, ездил со мной везде, договаривался. Я только смотрела перед собой и не могла поверить, что я не сплю и что это не кошмар. Только когда гроб и венки заказывали, я не выдержала, повернулась к нему:

— Это ведь не может быть для нее, правда? Я не хочу. Слышишь? Я не хочу покупать эти ужасные вещи для нее. Пожалуйста. Прошу тебя. Очень. Давай не будем их покупать.

— А кто купит, Ксан? — смотрит с жалостью… а мне так надо, чтоб обнял, чтоб к себе прижал, чтоб держал долго и крепко так, чтоб ощущала силу его, ощущала его любовь, его защиту.

— Не знаю.

— У нее только ты.

Домой не поехали. Я не могла туда, где ее вещи, где запах стоит, где кровать еще не застелена, и ящик комода приоткрыт, как будто вышла и сейчас вернется. Я там с ума сойду, я там умру сама. Отвез меня в парк. Сидели на скамейке и дальше молчали. Я была благодарна ему за это молчание, за то, что одну не оставил и приехал.

— Спасибо… я бы одна не справилась.

Глядя на сухой лист у себя под ногами, пиная его и не зная, что делать, что говорить. Боль сильная, сжигающая не отпускает, но уже можно вздохнуть, можно как-то шевелиться. И мне страшно, что он уйдет, и я с ней один на один останусь.

— Ты изменила мне, как мужчине… но и ты, и я — люди. Не чужие. У нас дети. Я не мог не приехать.

Подняла голову и посмотрела на его заросшее щетиной лицо, на чуть приспущенные веки и какую-то усталость на лице. У него изменился стиль. Вернулось это мальчишеское, оторванное, далекое. И волосы взъерошенные, и рукава закатанные, и эта небрежность… Как будто сепарируется от меня во всем. Даже в одежде… И кажется, без меня стал будто моложе.

— Ты женился…

Не спросила, а констатировала факт.

— Женился, Оксана.

— Зачем?

Губы дрогнули. Не знаю, то это за вопросы и нужны ли они вообще, но задаются сами. Против моей воли. Чтоб добить себя, что ли, с каким-то мазохизмом, с каким-то грязным наслаждением тонуть сильнее в своем болоте.

— Я так захотел. Если ты решила говорить о нас, то я сейчас уйду. Потому что говорить не о чем. Я мог бы пожалеть тебя, разыграть чувства, какой-то спектакль в виде объятий и поцелуев или даже секса, но я не стану. Я никогда не забуду этого предательства и никогда не прощу тебя. Понимаешь? Никогда. Я не способен на прощение и великодушие. Меня тошнит от одной мысли, что ты могла так поступить со мной. С нами…

Добивая каждым словом, вколачивая ржавые гвозди в гроб нашей любви. Напоминая, что нас больше нет.

— Ты можешь встретиться с детьми. Тебе сейчас это необходимо.

И я вскинула голову, впилась в его руку.

— Да? Могу? Когда?

— После похорон приезжай в парк, я привезу Руслану и Никиту… А Иван у отца, ну ты знаешь. Сама его туда отвезла.

Отвернулся и закурил. И я вдруг ощутила эту ужасающую тупую пульсацию пустоты, отчуждения и отчаяние. Он не вернется ко мне. Я это чувствую. Вот он конец. Такой банальный, не красочный, не живописный, без слез и истерик. На лавке. Отвернувшись друг от друга.

— Как… они ладят с ней?

Он понял, о ком я, выпустил дым, стряхнул пепел и затянулся сигаретой снова.

— Никак. Они ладят со мной и с нянями. Иногда к ним приезжает Фаина… Ты ее знаешь, это подруга семьи Вороновых.

— Кто?

— Фаина. Она врач. В том числе и детский врач. У Никиты была температура, и я звонил ей. Визитка осталась. Теперь она их навещает.

— Какая температура? Когда? Руслан, пожалуйста, дай мне увидеть детей. Умоляю. Сейчас.

— Сейчас никак не получится. Снежана дома. Она…она не была бы рада твоему приезду. Да и детей бередить. Они только недавно успокоились. У Никиты просто резались зубы. Ничего серьезного.

Отвернулся, снова выпуская густой дым, а я склонила голову, глотая слезы. Уже женился, уже другая. С ним и с нашими детьми. Как все просто и легко. А говорил, что любит, страдает, с ума сходил. И… женился. Вот так бывает, оказывается. Неземная любовь с хэппи эндами только в книгах и сказках. В реальной жизни все иначе. В реальной жизни тебе быстро находят замену, затыкают плешь, просто, как сменить перчатки или носки.

— Ладно, Оксан. Мне пора. Дети ждут и жена. Я пойду. Завтра приезжай в парк. Звонить не надо. В два часа дня буду ждать тебя. Отдам детей и через часа три заберу.

Встала со скамейки.

— Спасибо за помощь. На похороны можешь не приходить. Твои соболезнования приняты. Как и жалость.

Развернулась, чтобы уйти, но он вдруг схватил меня за руку.

— Это ты… не я, а ты, сделала так, чтобы сейчас мы были не вместе, а проживали эту трагедию врозь. Мне была дорога твоя мама. Я жил с ней, уважал и любил ее. Я о ней заботился, как заботился бы о своей матери, и поэтому на похороны я приду. Но это ты сделала так, что теперь совершенно одна лицом к лицу со своим горем. Не я, Оксана. Я больше чем любил тебя.

— Так любил, что не прошло и нескольких недель, и ты уже женат.

Усмехнулся зло, разочаровано.

— О чем мы говорим вообще? Ты спала с другим мужиком, когда мы еще были женаты. Сначала со мной, потом с ним, или наоборот. Не знаю, как ты там приноравливалась. Надеюсь, что подмываться не забывала.

Отшвырнул мою руку и пошел прочь. А я стиснула зубы и кулаки, чтобы не позвать. Чтобы не заорать, что это ложь, чтобы не раскрошиться в пепел прямо сейчас, не упасть к нему в ноги и не вцепиться в них мертвой хваткой. Не пустить к ней, не дать стать чужим окончательно. Домой не пошла. Гуляла по парку, сидела на той же скамейке в полном оцепенении. Несколько раз звонил Сергей. После десятого я ответила.

— Оксан… мне сказали. Я так сожалею. Мне ужасно жаль. Что я могу сделать? Как мне помочь? Хочешь, я приеду?

Как же сильно раздражает тот, кого не ждешь, не любишь, не хочешь, а он проявляет заботу. Не тот, кто необходим, как воздух, а другой, о существовании которого иногда забывала.

— Нет…не хочу. Мне надо побыть одной.

— Может, привезти к тебе Ваню?

— Не надо… чтоб он видел меня такой. Я еще не готова сказать ему о бабушке, и ты не говори.

— Я не хочу, чтоб ты оставалась одна. Приезжай ко мне. Просто посидим. Поговорим. Я отвезу Ваню к своей маме.

От слова "мама" свело судорогой все тело и захотелось завыть. По-собачьи. Громко, с надрывом. Громко и тоскливо. Я больше никогда и никого не назову мамой. И никто никогда не назовет меня доченькой. Сколько часов ее нет? Сколько часов я сирота… как долго меня будет так выкручивать? Я разве не сойду с ума от этой боли? Я ее выдержу? Как с ней жить дальше? Она совместима с жизнью?

— Оксана, ты меня слышишь? Приезжай ко мне.

— Да, я приеду… Только увези Ваню. Хорошо?

— Уже выезжаю с ним. Ключ в почтовом ящике. Открывай и чувствуй себя, как дома.

— Спасибо…

* * *

Как странно заходить к себе домой. Точнее, в то место, которое когда-то было твоим домом. Заходить туда с развороченной душой, заползать туда, как побитая уличная собака с воспоминаниями о теплой и сытой жизни. Нет… это не было сожаление о том, что ушла от Сергея к Руслану. Скорее, это была ностальгия по себе молодой, по маленькому Ванечке, по беззаботности и отсутствию жестоких страстей… и мама была жива.

Теперь все будет разделяться на то время, в котором мама была жива, и… когда ее не стало. Сегодня не стало. Я села на диван и закрыла глаза. Все тело сковало усталостью.

Сотовый вырвал из коматоза. Номер на дисплее заставил вытянуться струной.

— Да, добрый вечер.

— Что такое? Не отвечала весь день? Передумала работать?

— Нет… просто у меня… — и осеклась. Нельзя говорить. Сопоставит дважды два. — У меня болела голова, и я отдыхала.

— Любимая болячка баб — голова. Ничего, голова — не жопа, поболит и перестанет. Что завтра делаешь?

Маму хороню, ублюдок ты конченый. Как же я тебя ненавижу.

— Утром занята буду, а потом…

— Потом меня не волнует. Чтоб в час дня у меня была. Приедет архитектор со своим новым проектом для пристройки и бани. Надо, чтоб ты посмотрела.

А дети? Завтра я встречаюсь с детьми. Почему завтра, урод ты проклятый.

— Я смогу после трех и…

— Слушай меня внимательно и запоминай — у меня нет свободных слушателей, когда захотела тогда и пришла. У меня ты либо работаешь по моему графику, либо валишь ко всем чертям, ясно?

— Ясно.

— Все. В час дня у меня. Опоздаешь — пойдешь на хер.

И бросил трубку.