ГЛАВА 19

Настроение на нет и везде погашен свет,

Все равно здесь не на что смотреть.

В клетке заперт я, как зверь и хотя я вижу дверь,

Но кто знает, может, это Смерть?

То ли сердце дало сбой? То ли предан я тобой?

Где-то рядом поселилась ложь.

Есть предание одно — если в мире все вверх дном,

Из небес польется черный дождь.

Черный дождь стучит по крыше, льет коварно и неслышно

И за шторы проникает медленно.

Черный дождь стучит по стеклам, так упорно и жестоко

Шепчет, а душа и верит, бедная.

Из твоих невнятных слов про любовь и нелюбовь

Я, прости, не понял ничего.

Но сомнений не унять, стал смотреть я на тебя

Словно я нашел в тебе жучок.

Без доверья жить нельзя, мир накренился скользя,

Ты была в нем очень важный гость.

Есть поверие одно в день, когда умрет любовь

Из небес польется черный дождь…

Черный дождь стучит по крыше, льет коварно и неслышно

И за шторы проникает медленно.

Черный дождь стучит по стеклам, так упорно и жестоко

Шепчет, а душа и верит, бедная.

Григорий Лепс

Ублюдок. Гребаный сукин сын. Какой же он урод. Я трясся от злости, меня от нее корежило так, что казалось, я способен все похерить здесь и сейчас. Протянуть руки и задушить козла, вытрясти из него душу. От одной мысли, что это он выкупил дом моего отца, меня дергало и разрывало на части. Ничего. Я устрою подонку, который меня нае**л, устрою такую головомойку, что он свои яйца будет искать в водосточной канаве. Сука. Вот тварь. Каждый год я получал переводы якобы с аренды.

Я помнил выражение лица Зарецкого, когда я вошел в дом. Никогда не забуду эту довольную жирную морду, растекающуюся в триумфальном оскале. Он нанес мне удар. Удар такой силы, что я едва не пошатнулся на ступенях.

— Значит вы мой новый квартиросъемщик? — спросил с сарказмом и уже представил, как спускаю сальную тушу с лестницы.

— Нет, дорогой свояк, что ты. Я владелец этого чудесного дома. Я купил его несколько лет назад у одного прощелыги по подставным документам и теперь перестраиваю под свой вкус. Давно мне нравился этот особняк. Твой отец, правда, заграбастал его себе еще в те времена, когда я мог о таком только мечтать. Но я дал слово, что буду здесь жить рано или поздно. Смотри, как тебе холл? Я здесь полностью изменил расположение стен.

Он говорил, а я то сжимал, то разжимал кулаки. И меня под руку держит Снежана, улыбается. Впервые захотелось ударить женщину. Сильно. По зубам. Так чтоб кровью харканула и заскулила побитой шавкой. Она знала, сука такая. Знала, что мне не понравится, знала, что это станет ударом для меня, потому так весело мне об этом сообщила. И теперь наслаждается моей реакцией.

— А ты времени даром не терял, свояк? Родственником мне стал. Так что все остается в семье, да, родной? Ты не расстраивайся так. Сортиры трогать не стану. Сможешь там онанировать на свои детские фантазии, — ткнул меня локтем в бок, а я с трудом держал себя в руках. Мне это стоило невероятных усилий.

— Зачем мне онанировать, если твоя сестра прекрасно работает ртом.

Я видел, что ему не нравится этот факт, даже губа дернулась от злости, но он готов сожрать эту действительность.

— Придется подружиться с тобой. Я предпочел бы пристрелить, но… Снежана — моя единственная родственница, дорогая младшая сестренка, и ты ей нравишься. Она мне, как дочь. Детей у меня нет. Я ее когда-то удочерил, да, милая?

На свою сестру смотрел иначе. У каждого есть слабости, судя по всему моя нынешняя жена была слабостью своего брата, и он действительно ее любил. Если такие твари умеют любить вообще. Насколько я успел понять, Снежана замужем побывала много раз, и каждый раз ее избранник плохо заканчивал. Видать, обижал сестренку венценосного ублюдка.

— Ну ты смотри мне, девочку мою люби и жалей. Не то я тебя, щенок, накажу. Да так, что скулить будешь громко и очень жалобно.

И пригрозил мне жирным пальцем.

— Конечно, люблю и жалею. Как увидел, сразу с ума сошел, отлюбил и отжалел. Везде, где мог и не мог.

В этот момент Зарецкий обернулся и развел руками.

— А вот и моя зазноба идет новая. Признаюсь честно, давно так от бабы не трясло. Пацаном себя чувствую. Ради нее и галстук напялил, и рубашку эту. Шикарная девка. Именно породистая, дорогая, красивая.

Он загораживал мне весь обзор, да и мне было не интересно, на кого там стоит стручок Зарецкого, надежно спрятанный под жирным брюхом.

— Ты сказала, что мы сегодня обсудим бизнес по перевозкам.

— Обсудите. Пусть он выпьет, разомлеет.

— Мне нужны мои документы.

— Ты их получишь…я же обещала. Не дави и наберись терпения.

— Он может держать их в этом доме?

— Может… Да где угодно может. Будешь со мной таким, как сегодня ночью, постараюсь добыть твои бумажки пораньше.

Потянулась ко мне и лизнула мочку моего уха.

— Мой вкусный мальчик, до сих пор чувствую тебя на губах.

— Познакомьтесь — это моя дизайнер. Оксана. Ксюшенька.

Если бы не имя, я бы и не обернулся, а когда обернулся, меня заклинило. Нет, бл*дь. Меня просто разодрало на части. Я услышал этот хлопок, как все лопнуло и разлетелось в осколки, и эти осколки вокруг нас летают. Кроваво-красного цвета, как ЕЕ платье. Рассыпаются на пол ошметками. Вроде и она, и не она. Я свою Оксану хорошо помнил и знал, а эта другая. Волосы светлее, глаза подведены томно и губы сочные, яркие. Красивая, знойная, именно дорогая. На себя не похожа. Чужая, вызывающе сексуальная. Что она здесь делает? Какого хера?

— Ты слюни подбери, Царев. На жену свою роняй. — повернулся к Оксане и за руку ее схватил. — Молодец, что приехала. За опоздание накажу. — и шлепнул по ягодице.

Никогда раньше не ощущал, как пеленой глаза затягивает, а сейчас затянуло. Так затянуло, что я мог бы убить падаль, изуродовать прямо здесь и засунуть его долбаные жирные пальцы в его анус.

— А это моя сестренка Снежка и муж ее. Царев Руслан. Тот еще… кобелина. Ты ж знаешь, Ксюшенька, я откровенен. Подальше от него держись. А то и сестренке не понравится, и мне.

Ксюшенька? Что? Какого черта здесь происходит? Она что… она с ним? Я не мог в это поверить. Я не мог даже предположить, что такое может быть. Этот… хряк и моя Оксана. Хорошо, не моя… но была моей, и я никогда и представить себе не мог с этим уродом.

— Простите, я отойду.

Улыбнулась и быстрым шагом пошла в сторону уборной. Я к Зарецкому повернулся уже готовый сказать старому уеб*у, что это моя жена, и, если он протянет к ней свои лапы еще раз, я эти его лапы оторву на хер.

БЫВШАЯ ЖЕНА. Внутренний голос задребезжал и взбесил еще больше. Пиликнул сотовый. С раздражением посмотрел на дисплей.

"Молчи. Прошу тебя. Просто молчи. Не говори, кто я. Заклинаю, Руслан"

— Кто там тебе написывает? Любовница? — Снежана прижалась ко мне и склонила голову мне на плечо. — Я еще заревную. Ты же знаешь, какая я собственница, мальчик мой. Мне кажется, я в тебя влюбилась.

— Перекрестись.

Сунул сотовый в карман.

— Погуляй пока здесь, я в сортир.

— Хочешь с тобой пойду? Приласкаю…ммм?

— Или подержишь, чтоб попал?

— Фу. Ты пошлый.

— Та ладно. Тебе нравится.

Посмотрел на Зарецкого, который уже что-то жрал с тарелки и запивал бокалом с пивом. Хряк вонючий. Расхаживает в доме отца… живет здесь и лапает все своими вонючими руками. Оскверняет каждый угол. Сволота. Найду документы и лично его уберу, пусть и сяду за это лет на сто. Насрать. Я мразь завалю все равно.

Пошел за Оксаной. Чувствую, как от злости трясет всего, и челюсти трещат. К туалету подошел и несколько раз сильно постучал.

— Открывай, Оксана. Открой, бл*, или я сейчас вынесу дверь.

Открыла. Перепуганная, я ее внутрь толкнул и захлопнул нас внутри туалета на ключ.

— Что это, мать твою? Что ты здесь делаешь? Это из-за него к детям не приехала? Отвечай.

— Работаю, — огрызнулась и отшатнулась от меня подальше. Как от прокаженного или какого-то больного. Но я ее за руку и к себе. Потерпит меня. Ничего с ней не случится.

— Кем работаешь? Что ты для него делаешь, м?

— Отпусти. Какая тебе разница? Я теперь свободная и ты…ты со своей пришел. Перестань меня допрашивать. Иди туда и развлекайся.

Если бы я там развлекался, если бы…Как ты. А вслух прорычал, сдавливая ее запястье.

— Быстро чтоб убралась отсюда. Это не тот человек, у которого ты можешь работать. Это страшная мерзкая тварь, и тебе нечего с ним делать.

— Я и только я решаю, что и где мне делать. Не смей приказывать. Ты мне теперь никто.

— Ни хера. Я буду решать. Сейчас развернешься и уедешь отсюда, поняла?

С какой злостью смотрит на меня, с ненавистью… и я вспоминаю, как когда-то вот так. Черт, как много у нас дежавю.

"Хотела пройти мимо, но я преградил ей дорогу, выставив руку вперед, и уперся ею в косяк двери, возле ее головы.

— Даже не поздороваешься?

— Здравствуй. Можно я пройду?

— Нельзя.

— Нам не о чем говорить

— А мне кажется, есть о чем. Значит, со мной тебя тошнило, а вот с этим ботаником все нормально? Не тянет блевануть? Меня очень потянуло, когда я тебя с ним увидел…

Ее щеки вспыхнули. Как же охрененно она краснеет.

— Нет, не тянет.

Хотела удрать, но я удержал ее за плечо.

— Почему? Потому что он твоего возраста? Я сейчас зубы ему выбью, может, тогда стошнит? Ты с ним спишь? Хочешь, я сам его об этом спрошу?

— Убери руку, я хочу пройти. Я не намерена отвечать на твои наглые вопросы"

— С чего бы это? Я работаю. Я теперь разведенная, и пособия от тебя не получаю.

— Тебе нужны деньги? Я дам. Говори сколько. Сейчас переведу.

— Мне твои подачки не нужны.

Замахнулся и влепил кулак в стену возле ее лица.

— Ты с ним спишь? Да или нет? Отвечай. Да, бл*дь, или нет?

— Не твое дело.

Какого хрена она сейчас такая красивая? Какого бл*дского хера блестят так глаза, и губы такие, и кожа матовая, нежная, и волосы с ума сводят. Так и пахнут яблоком.

Много лет назад я ее возле этого туалета… и сам поплыл, член, как каменный стоит, штаны оттопыривает.

— Уходи отсюда, я сказал. Быстро.

— Ты мне не указ. Я работаю и работу свою закончу.

— Как работаешь? В постели этого урода?

— В отличие от тебя, мне необязательно трахать все, что движется.

Сучка. Ударила… и я схватил ее за горло, толкнул назад.

— Ты трахаешь все, что моложе тебя, да? Трахаешь мальчиков на работе. Влюбляешься направо и налево. Какое у тебя… сердце-проститутка. Сколько любовей туда вмещается? А жирного как всунешь? По частям? Или растянется? А может, ты используешь смазку, а, Оксана?

— Замолчи, — шипит мне в лицо. — Когда-нибудь ты пожалеешь обо всем, что говоришь мне.

— Это угроза?

— Нет… это правда.

— Какая правда? Какой правды я еще не знаю? Что может быть отвратительней того, что я вижу сейчас?

Впилась в мою руку сжимающую ее горло.

— Ты знаешь только то, что видишь. Вот и знай себе дальше. Тебя ведь твой вариант всецело устраивает.

— Мой вариант? А есть другой?

Как же она близко и как же она пахнет чем-то запретно сладостным, чем-то невыносимо запредельно дурманящим. Я ведусь, я плыву, меня просто расплющивает рядом с ней, и мою волю крошит, как пенопласт.

— Ты…ты его, правда, любила, Оксана?

Не знаю, зачем спросил, а сам наклонился и нюхаю ее лицо, ее кожу, ее волосы у виска. И стонать хочется от удовольствия.

— Кого?

— Того…покойника своего…любила?

В глаза ей смотрю, в омуты эти зеленые, в мои персональные озера смерти, в которых тонет все: самоуважение, гордость, ненависть, презрение. Я вижу, как сам полыхаю на дне ее глаз.

— Любила.

Выдохнула и очарование пропало. Исчезло вместе с ядовитыми словами.

— Могла бы солгать.

— Зачем? Ты же так хотел услышать правду.

Оттолкнула меня и дернула ручку двери, а я ее животом в нее вдавил.

— Какая же ты тварь. Тебя дети ждали… я ждал. А ты, бл*, работала. С этим ублюдком. За деньги.

— Отпусти меня.

— Отпущу. Сейчас. Две минуты. Послушаешь меня, и отпущу.

— Отпусти, Руслан.

— Ты дослушай.

— Просто отпусти. Умоляююю, отпусти меня, — прозвучало так отчаянно, так с надрывом, что я разжал руки. — Не прикасайся. Не трогай.

— Значит, настолько уже опротивел?

— Да…настолько.

— Ну и иди к нему. К своему жиробасу. Иди, поищи лупой его стручок и хорошо ему отсоси.

Повернулась и изо всех сил ударила меня по лицу, а я руку перехватил и вбил ее в стену. Дрянь. Мне хотелось ее придушить прямо здесь и сейчас. Свернуть ей шею. В этот момент она не была моей женой, матерью моих детей. Она была красной тряпкой для обезумевшего голодного быка. И маячила передо мной, дразнила, разъяряла, бесила так, что я мог взодраться на стены.

— Тваарь, — схватил за руки и к рукомойнику, лицом в зеркало, над раковиной нагнул, заставляя извиваться, чтобы вырваться, хватая за трусы, стягивая их вниз, несмотря на сопротивление.

— Не смей.

— Я тоже заплачУ. Не дергайся. А то нас застукают… ты же не хочешь, чтоб твой боров узнал, кто ты мне, да? Вот и заткнись.

— Не трогай. Я тебя не хочу. Слышишь? Не. Хочу. Тебя.

— Насрать. Просто заткнись. Я хочу.

И она замолчала, пока я задирал ее проклятое красное платье, поднимал ее ногу под колено, упираясь на раковину, расстегивал ширинку и доставал окаменевший от похоти член. Провел пальцами по ее промежности, а там мокро, и злобно зарычал в ухо:

— Не хочешь, да? А течешь тогда от чего?

Молчит, ладони скользят по зеркалу, оставляя следы от пальцев, а я пристраиваюсь сзади, поднимая рубашку и заполняя ее одним сильным толчком так глубоко, чтоб дернулась всем телом, за волосы к себе поднял, перехватывая за шею, видя наше отражение. И там, внутри ее тела так хорошо, так дьявольски хорошо, что мне кажется, я готов кончить прямо сейчас. Ее лицо с закрытыми глазами и свое осатаневшее от похоти, злости, ревности, отчаяния. И ненавижу ее, себя. За то, что не устоял, за то, что готов ее вот так, без согласия в туалете… Да где угодно. Чтоб на мгновения опять своей почувствовать.

С глухими стонами вбиваюсь в нее, закатив глаза, зарываясь лицом в волосы на затылке, прислоняясь грудью к ее спине, не выдерживая, целуя эти завитки волос, этот затылок с ямкой посередине, маленькие кольца волос. Руки скользят по ее животу к груди, обхватывая жадными ладонями. Как же я соскучился по ней, по ее телу, запаху… по всей ней рядом с собой. По ней… когда она моя.

Едва я ослабил хватку, как она резко оперлась на зеркало и силой оттолкнулась, сбрасывая меня с себя, и, повернувшись ко мне, впилась ногтями в мою шею, оставляя рваные полосы. Заставляя отрезветь от боли и неожиданности.

— Никогда не смей ко мне прикасаться. Слышишь? Не смей со мной вот так. Не смей.

По щекам слезы катятся, и я чувствую, как мои наливаются такими же слезами. Сука… раздавила меня, проехалась по мне поездом. Я же весь разломанный, я… труп.

Умыла лицо и выскочила из туалета, оставив меня стоять со спущенными штанами возле раковины. Член упал, и по шее катились струйки крови. Смыл их, промокнул туалетной бумагой, оделся, заправил рубашку. Во рту остался привкус ее кожи и жуткой горечи.

Выдохнул, пригладил волосы и вышел из туалета.

Не знаю, какого хрена происходит и почему она здесь, но я узнаю. Я не люблю чего-то не понимать. Ненавижу чувствовать себя идиотом.

Какую игру ты затеяла, Оксана? Какого черта творишь?

Я не мог поверить, что она легла к Зарецкому ради денег. Это было бы слишком. Я бы пустил себе пулю в голову, если бы оказался прав.

Вернулся в зал, полный гостей, нашел взглядом Снежану и выдернул ее из компании, оттащил на веранду.

— Слушай меня, жена. Завтра я хочу быть приглашенным в офис твоего брата и обговаривать с ним условия нашего сотрудничества. Если этого не произойдет…

— Что ты сделаешь, мальчик? Побьешь меня? Придушишь?

Ее пальцы ухватили меня за член. Я сбросил ее руку.

— Нет. Я с тобой разведусь.

— Какие мы грозные. — и вдруг схватила меня за подбородок, повернула лицо, всматриваясь в шею.

— Это кто тебя так?

— Какая разница? Подрался.

— С бабой с длинными ногтями?

— Кошка поцарапала.

Снежана перестала улыбаться и сжала губы в одну линию.

— Мы договаривались, что ты трахаешь только меня. Что не будет левых шалав. А вместо этого ты подцепил какую-то девку у меня под носом? Еще раз так сделаешь, и мы, правда, разведемся, и забудь про свои сраные бумажки.