ГЛАВА 20

Выстрелом в упор на вылет хлопнет дверь,

Я убит, но я жив от чего-то.

От твоей любви свободен я теперь,

Но что делать мне с этой свободой?

Сяду на краю и Луне спою.

Как змея в сердце прокралась?

Пепел и зола догорят дотла.

Ну а то, что со мной навсегда

Осталась…

Кровь, боль, слезы…

Кровь, боль, слезы и любовь -

Это все то, что было и будет.

Кровь, боль, слезы и любовь

В нас живут, потому что мы люди.

Кровь, боль, слезы, любовь…

Телефонный шнур я, как зудящий нерв

Из розетки легко вырву с корнем.

Из колоды карт достану даму треф,

Обменю, запрещу и не вспомню.

Оборву струну или тишину,

Пусть печаль будет не долгой.

Что захочешь, сам я тебе отдам.

Ну а то, что со мной навсегда

Осколки…

Кровь, боль, слезы…

Кровь, боль, слезы и любовь -

Это все то, что было и будет.

Кровь, боль, слезы и любовь

В нас живут, потому что мы люди.

Кровь, боль, слезы, любовь…

Григорий Лепс

— Ты считаешь, что мне интересен твой бизнес, мальчик? — Зарецкий налил себе еще пива и жирными руками отправил в рот кусок селедки. — Зачем он мне? Если я теперь владею твоей компанией по перевозкам. Опоздал. Раньше надо было. Лох ты, Царев. Вот отец твой был мужиком с железными яйцами, а ты лох.

И заржал. Громко от души. Захлебываясь и давясь едой, закашлялся.

— Твоя женушка все мне слила. Скажи, ты ее не пристрелил? Я б прикопал где-нибудь под кустиком. Ты себе нарочно идиоток подбираешь, или у тебя карма такая?

Я сжимал ладонью кружку с пивом и смотрел на него исподлобья. Постепенно я понимал, что он действительно совершенно не знает, что его Оксана дизайнер и моя Оксана — один и тот же человек. Одного только не пойму, зачем это было нужно ей. Она прекрасный специалист, она профи в своем деле. У нее куча клиентов, у нее имя и связи в своей сфере. Она никогда бы не осталась без работы. Тогда почему Зарецкий? Почему этот ублюдок? Узнала, что я с его сестрой, и пытается насолить мне? Но в таком случае зачем скрывать, что она моя бывшая жена?

— Что ж ты сестру так обижаешь, Анатолий? Нет, не пристрелил. Выгнал на хер. Тебе интересно обсуждать мою жену или наше общее дело?

— У нас с тобой, Царев, нет общих дел. Все твои дела теперь стали моими. Так что ты можешь трахать мою сестру и радоваться жизни. Но как только ты ей надоешь, я от тебя избавлюсь. Быстро и очень больно.

Терпи, Бешеный. Закуси язык и терпи. Сейчас не время вырвать ему кадык. Совсем не время. Ты сделаешь это позже.

— Ты забыл о еще одной линии. Дальневосточной. Она ведь тоже моя.

Он застыл с селедкой в одной руке и пивом в другой. Явно пораженный.

— Врешь, — зашипел так, что кусочки пищи вылетели изо рта. — Не твоя. Я знаю, чья она, и тебе меня не провести.

— Неужели? Думаешь, только ты умеешь удивлять? Генерал? Ну как? Что скажешь?

Его толстое лицо стало овальным, и второй подбородок подпрыгнул от неожиданности.

— Как? Как, бл*дь, ты это сделал? Я предлагал миллиарды.

— Ну. То ты, а это я. Надо уметь заинтересовать. Я, знаешь ли, талантливый, — подцепил кусок селедки с его тарелки, но не отправил в рот, а кинул его коту, который вертелся под ногами и жалобно мяукал, — не важно как. Важно, что теперь это мое. И мы-таки могли бы работать вместе. Хотя… я смотрю на тебя и думаю — а на хрен мне нужен ты? Твою сестру я трахаю, денег у меня до хера, линия моя. Можно с Воронами, например, состыковаться.

При упоминании Воронов лицо Зарецкого покрылось пятнами. Я встал из-за стола, но Зарецкий стукнул кулаком, и кружки подпрыгнули на месте…

— Подожди. Куда собрался? Че ты такой нервный, Бешеный? Давай, не мельтеши. Садись обратно. Ну погорячился я. Повыпендривался. Ты, знаешь, тоже вывести умеешь. А мы теперь родственники. Давай обдумаем совместный бизнес, так уж и быть.

Попался, сука, конечно, попался. Ты не мог не клюнуть. Я этот план месяцами продумывал.

— Я хочу, чтобы обе линии слились в одну и стали одной компанией, которая принадлежала бы нам с тобой вместе. Твои связи, твой товар — мои линии. Все наше. Весь мир, как на ладони. Че хотим, то и возим.

— Хитрый сукин сын. Я думал, ты захочешь проценты?

— Зачем? Я ведь тебе тоже не предлагаю проценты. Я предлагаю нашу общую долю. Ты вносишь меня в совладельцы, а я тебя. Все в шоколаде.

— Я подумаю над этим. Сукин сын… Как ты получил линию? Как?

— Так, как ты бы не смог.

— Трахнул кого-то? — и снова заржал.

* * *

Вышел из дома и силой дернул воротник, чтобы вдохнуть воздух полной грудью. Я блефовал. Не было у меня никакой дальневосточной линии. И мне нужно было, чтоб мне помогли блефовать дальше. Спина нужна. Прикрытие. Я сел в машину и погнал к Графу. Пора ему вливаться в процесс, один я не справлюсь.

— Мне нужна подделка. Настолько четкая, настолько юридически красиво оформленная, чтоб он не подкопался.

Андрей молча курил и смотрел на меня, раздумывая.

— Мы пару раз провернули такую фишку с Ахмедом. Попробуем провернуть и с этим боровом. Но может не прокатить. Когда нужна бумага?

— Думаю, завтра он созреет для разговора. Захочет побыстрее обтяпать дело.

— До завтра документы будут у тебя. Уверен, что он не позвонит самому владельцу, уточнить детали?

— Не уверен, но у меня нет другого выбора.

— Они враги. Не думаю, что будут общаться.

— Хорошо. Жду от тебя курьера с бумагами.

Встал из-за стола, но Андрей удержал меня.

— Оксана была здесь.

— Когда?

Неожиданно. Зачем Оксане приезжать к Воронову. Они едва общались.

— Спрашивала меня о бумагах, и насколько важно их вернуть обратно. Много всего спрашивала.

— Когда это было?

— Не помню точно, до твоей свадьбы с этой… сучкой. Я сказал ей, кому в лапы попали документы, и чем это чревато для всех нас. Она хотела знать. Я не мог промолчать. Ни хрена не могу понять — вы что-то затеяли? Оба? Или по одиночке? Я занят этим мудаком Ахмедом.

— Сказал ей?

Мне сейчас было не до чеченской братвы. Я весь на нервах, натянут, как струна, и у меня отвратительное ощущение, что я ни черта не понимаю, совершенно.

— Да, сказал. А что? Почему ты так разнервничался, или это был секрет?

Я вскочил с кресла.

— Нет. Не секрет. Черт. Твою ж мать.

* * *

Черт. Какого хера происходит? Чего я не знаю? Вернулся к дому Зарецкого. Сидел в машине, ждал пока выйдет Оксана. Если бы она не вышла, я бы ворвался туда и убил гребаного генерала. Но она вышла ближе к полуночи, села в такси. Набрал своего человека.

— Подхвати машину серого цвета, номер ****, на перекрестке между Свердлова и Пушкинской. И веди до победного. Глаз с Оксаны не спускай. Давай. Меня держи в курсе: куда поехала и к кому. Рядом будь постоянно. Адрес мне потом скинешь. И… это, чтоб она тебя не заметила.

Сам к ней домой. Пока ее нет, посмотрю, что я мог упустить. У меня был ключ. Когда покупал квартиру, подло оставил себе один экземпляр. Не мог не оставить. Я привык знать, где она, что с ней, быть частью ее жизни. И эта гребаная привычка осталась внутри меня.

Включил свет, прошел по квартире… ощущая, как меня всего охватывает холодом, сковывает льдом. Такое впечатление, что она здесь не жила. Постель застелена и застелена давно. Она там не спала, а если и спала, то очень давно. На полу около десяти чашек из-под кофе и ее шаль. Она любила в нее укутываться и садиться в кресло. Наклонился и поднял ее, поднес к лицу, втянул запах духов, тела, волос. Бл***дь, как же я скучаю. Как же мне без нее херово.

Ощущение будто без кожи остался, и меня передергивает от самого ничтожного прикосновения воспоминаний к истерзанной плоти.

Сел там же на полу, возле пустых чашек, закурил, облокачиваясь о стену. Что ж ты не спала по ночам, Оксана? Разве ты не получила то, чего хотела? Разве ты не ушла от мужчины, которого больше не любишь? Разве я не отпустил тебя, как ты меня просила? Или страдала по нему? Оплакивала своего мертвеца?

Взгляд упал на стол, и я вздрогнул. Так бывает, когда увиденная картинка не вписывается в восприятие, выбивается из него, вырывается какой-то выпирающей, вульгарной откровенностью. Как выставленное на показ голое тело. А здесь выставленная напоказ душа. Не моя. Ее душа. Фотографии. Несколько… Нет, в них нет ничего удивительного. Это фото наших детей. По отдельности, вместе. С Оксаной, с нами… у меня в кабинете такие же. Я помнил тот день, когда мы отпечатали их и забрали домой. Точнее, то утро. Выходной. Ее мама с детьми уехала в торговый центр. И мы впервые одни дома…

"- Я забираю эту фотку.

— Да сейчас. Я забираю.

Схватил Оксану за руку, пытаясь отнять снимок, но она вывернулась и побежала по дому, заскочила в комнату, потом в другую, и я не могу поймать чертовку, хватаю за свою рубашку, которая болтается на ее голом теле, но она уворачивается и убегает. Ее волосы струятся по спине легким облаком. Мелькают пятки, рубашка прилипает к голым ягодицам, и подпрыгивает грудь.

— Не отдам, не отдам.

Забралась на стол и дразнит меня, крутит фото у меня перед носом, а мне снизу видно все… И крышу сносит мгновенно. Психанул, схватил за ноги, опрокинул на столешницу, когда вошел в ее тело, зажимая руку, выхватил снимок — а там я. Один. В белой рубашке, смотрю в камеру и смеюсь. Она фотографировала, когда я одевался. Волосы все еще взъерошены ее руками.

— Я все равно заберу себе… Буду смотреть на тебя и сходить с ума. Смотреть… на моего мужчину.

— Забирай.

— Как же безумно я люблю тебя, Руслан"

И вот он этот снимок лежит у нее на столе. Измятый, без рамки, потертый по углам, весь в каких-то водяных разводах. И это диссонанс. Это, мать ее, такой диссонанс, что мне кажется, я сейчас взвою.

На кой хер ей мое фото, если она другого любила?.. Зачем ей мое гребаное фото? Зачем?

Подошел к ее шкафам, распахнул дверцы. Пусто. Она даже вещи не выложила. Схватил сумку и вытряхнул ее содержимое. Не знаю, что искал. Наверное, хотя бы одну фотку ее обожаемого любовника. Хотя бы одну. Должна же быть. Те, где она с ним. Те, которые меня отравили. Из-за которых я рвал того ублюдка на куски и рвал бы снова. Грыз зубами, отрывая по куску его плоти. За то, что она к ней прикасалась. За то, что смотрела на него.

Нет. Ни одной. Может, под подушкой? Женщины сентиментальны. Отшвырнул покрывало, подушки и медленно опустился на колени, не веря своим глазам. Да, у нее под подушкой была фотография… Наша. Где мы с ней вдвоем. На мотоцикле. Нас сфоткал какой-то чокнутый фрик на автостраде. Мы тогда ехали куда глаза глядят. Просто гнали мот и орали дурацкие песни. Она раскрывала руки, как крылья, сзади меня, зажимая мои бедра своими коленями, и кричала:

— Мы летим, мы теперь птицы. Свободныеееее птицы, Руслаааааааан.

Подошел обратно к столу и открыл ноутбук. Где-то здесь эти самые проклятые фотографии, где-то здесь у нее на компьютере. Я их нашел сразу. В единственной папке на рабочем столе. Закурил, прежде чем посмотреть хотя бы на одну. Потом листал и снова листал. Скрипел зубами, сдавливал кулаки. Хотел закрыть, но вместо этого фото увеличилось как назло во много раз. Я хотел закрыть и не смог. Взгляд замер на ее руке. Она лежала на плече ублюдка. Точнее, висела. Расслабленная, с полусогнутыми пальцами. Перевел взгляд на вторую руку — также безвольно висит. Нет страсти, нет сжимания, скольжения. Лихорадочно передвинул кадр на лицо. Глаза закрыты.

— Бл*******дь. Она спит. Она, твою, гребаную дивизию, она спит.

И еще одно фото, и еще. Здесь разные ракурсы, их много. Намного больше, чем она прислала мне.

Затягиваясь сигаретой, обернулся и посмотрел на вывороченную сумку, на ее вещи, сброшенные в кучу, и на бумагу, свернутую вчетверо и валяющуюся рядом с ними. Наклонился, поднял. Тряхнул, раскрывая.

"Я все равно сожгу это письмо, как и все те, что писала до него. Зачем пишу их — не знаю… Наверное, я привыкла обо всем говорить только с тобой. Каждый день, как на дне черной ямы, как в могиле. Хочу дышать, а у меня в горле, в глазах, в ушах сырая земля. И все мысли только о тебе. Я больше не слушаю музыку, я не могу вдыхать сигаретный дым… я не могу спать. Без тебя. И это больнее, чем тогда, когда я думала, что ты мертв. Теперь ты мертв только для меня.

Но ведь я сама виновата… Да, так бы ты сказал и говорил мне уже не раз. Конечно, я виновата, Руслан. Виновата в том, что так безумно люблю тебя. Виновата в том, что не нашла иного способа спасти наших детей и тебя. Мне было легче раздробить себя, перемолоть в мясорубке, чем позволить кому-то отнять у меня самое дорогое — тебя и детей. Лучше вдали от вас, но знать, что вы живы. Нет, у меня не было другого выбора. Я его не видела. Ты бы не дал мне все сделать самой, и они бы тебя убили. Я так хотела научиться ненавидеть за то, что ты не понял, не почувствовал, не увидел… но это правильно. Так и надо. Чем ты дальше от меня, тем лучше.

Но как же это больно любить тебя и играть каждый день иное, пытаться убедить тебя и видеть, как у меня получается. Видеть в твоих глазах отчаяние, сменяющееся ненавистью ко мне… А я умираю вдали от тебя. Медленно сгораю, превращаюсь в пепел. Как же это больно — отрывать от себя свою душу и отпускать… смотреть, как она ушла вместе с тобой. Как ты топчешь ее, как вытираешь об нее ноги… когда там с другой забываешь обо мне. Но это конец, Руслан. Это наш финал… где обратного пути нет. И пусть простить меня невозможно, но ты знай — я любила только тебя и никогда… ни в одной своей мысли не предала нас. Прости меня, за все. Прощай. Надеюсь, ты все же будешь счастлив… я всегда знала, что наша любовь обречена. Такие, как мы, слишком мимолетны".

Внутри творится какой-то раздрай. Я впервые, как слепой пес, тыкаюсь из угла в угол и не пойму куда идти. Даже нюх отказал. Как поворот не туда. И я свернул в какую-то безнадежную дыру, в беспросвет самый настоящий. Провел пальцами по фотографии и рухнул на постель, лицом вниз, в матрас. Какое-то время так и лежал. Потом вскочил и схватил свой сотовый. Набрал Прохора, который "вел" Оксану. А там длинные гудки и ни ответа, ни привета. Неприятное ощущение, и сводит скулы, деревенеют ноги и руки. Мне это не нравится.

Ключи от машины со стола прихватил, к двери бросился, вернулся сцапал наше фото с ее кровати, сунул в карман и через одну ступеньку по лестнице вниз, сломя голову, на ходу нащупывая ствол в кобуре сзади.

Со всей дури давлю на газ и набираю Леху.

— Что там с Прохором? Пробей, где его тачка? Он мне не отвечает. Смотри сейчас, пока я на телефоне.

— Стоит уже больше часа в каком-то захолустье. Не уезжал, с тех пор как приехал.

— Адрес скинь.

— Две секунды у тебя на сотовом.

— Давай.

Приехал в какой-то ужасный район, злачное место, рассадник наркоманов. На каждом шагу барыги и кайфушники. Ширяются прямо на улице. Что она здесь забыла? Зачем приезжала в этот гадюшник? К кому? Что ты скрывала от меня, Оксана? Какого черта оговорила себя? Найду тебя и душу на хрен вытрясу. Убью тебя лично. Сверну твою тонкую шею.

Остановил машину, издалека вижу неприметный старый внедорожник Прошки. Снова его набрал — тишина. Уснул, что ли? Иду к его машине, вижу, что за рулем сидит. Точно уснул. Говорил ему, чтоб отпуск взял. После рождения мелкого на ходу вырубается. Я к передней двери крадучись подошел, распахнул резко, и Прохор мне в ноги вывалился, по сиденью кровь растеклась, на асфальт капает. Я палец к шее чуть ниже уха прижал. Выматерился, глаза мертвого Прохора прикрыл и ствол тут же вытащил, щелкнул затвором и к дому. Внутри все холодеет. Паника охватывает постепенно. Вначале клещами за затылок, потом сильными уколами между лопаток вдоль позвоночника. В подъезд вонючий зашел и по лестнице поднимаюсь, оглядываясь на каждую дверь, прислушиваясь. Мне страшно, я весь потный от напряжения и ужаса, что могу увидеть то, с чем никогда не смирюсь, то, что убьет меня самого на месте.

На самом последнем этаже одна из дверей распахнута настежь. Бросился туда.

— Оксана. Ты здесь? Оксанааааа.

Мебель разворочена, все на полу валяется. Как будто кто-то сильно сопротивлялся. Бойня здесь была страшная, лампочка все еще раскачивается в коридоре и поскрипывает. Я в комнату сунулся с пистолетом в вытянутых руках — никого. На кухню бросился. Пот течет по глазам, в рот.

— Оксана, — резкий выпад из-за двери, а на полу мужик какой-то лежит лицом вниз. Наклонился к нему и рывком к себе развернул.

— Твою ж мать, — назад дернулся.

На меня смотрели глаза того, кого я лично закапывал в могиле несколько лет назад живьем.

— З. до-ро-во…Б-бе-ше-ны-й…