ГЛАВА 21
Мы можем стать с тобой сумасшедшими
И нас разместят с тобой в разных палатах,
А может мы с тобой как два гения,
Как будто два Нобеля лауреата.
Мы можем стать с тобой океанами,
И нас разделят с тобой материками,
Можем стать с тобой вечно пьяными,
А может мы — ангелы над облаками.
Мы вдвоем, вокруг Солнца на Земле день за днем,
И под ярким самым и под дождем вдвоем.
Все на свете вместе переживем и когда-нибудь в один день умрем,
Мы вдвоем…
Мы вдвоем…
Мы можем снять с тобой фильм на Оскара
И не получить его из-за погоды,
Мы можем стать с тобой в море мокрыми,
И нас за своих примут пароходы.
Мы можем стать с тобой океанами,
И нас разделят с тобой материками,
Мы можем стать с тобой вечно пьяными,
А может мы — ангелы над облаками.
Мы вдвоем, вокруг Солнца на Земле день за днем,
И под ярким самым и под дождем вдвоем.
Все на свете вместе переживем и когда-нибудь в один день умрем,
Мы вдвоем…
Наргиз Закирова и Максим Фадеев
— Говори, тварь, кто тебя подослал?
Звонкая пощечина, и я закусила губу, закатывая глаза. Только держаться и ничего не разболтать. Только молчать. Иначе все будет напрасно.
— Никто не подослал. Я дизайнер. Работаю, и все.
— Врешь, тварь.
Несмотря на то, что мне завязали глаза, я знала, что Зарецкий смотрел, как один из его людей бьет меня. Он молчал и вопросов не задавал. Но я слышала его дыхание, тяжелое со свистом. Его невозможно не узнать.
Я не знала, где прокололась, и в какой момент все пошло не так, но это случилось.
— Говори, кто ты такая. Зачем ты здесь, и кто тебя подослал?
— Вы знаете, кто я такая.
Еще одна пощечина и еще, в голове звенит, и мне страшно, что они меня узнают, а если узнают, то и Руслан будет в опасности, и снова дети под угрозой. Как же так? Почему?
— Я тебе, сука, ногти повыдираю и волосы вырву, если не заговоришь. Голодом тебя морить буду мразь такую. Просидишь в этом подвале, пока крысы не сожрут твои кости.
Схватил за челку и сильно дернул голову назад.
— А может, оттрахать тебя? Всем коллективом. Дружно. Говори, кто ты такая?
— Никто. Я дизайнер. Анатолий Владимирович сам меня нанял. Не я к нему пришла.
— Тебя порекомендовали.
— Пока что не давать пить и есть. Сфотографируй ее. И давай ищи, кто она на самом деле такая.
Голос Зарецкого заставил вскинуть голову, насторожиться, напрячься всем телом.
— Эта сука все диски на флэшку слила и отдала кому-то. Пусть говорит кому. Не заговорит, кишки ей наживую вытяни. На тех дисках такое… Не только головы полетят. Апокалипсис начнется. Так что пусть говорит.
— Ты не знаешь, кто взял. Может, и не она. Я сам ее выбирал. Да, рекомендации были, но я мог и другую взять.
Зарецкий явно колебался, и я надеялась, что так и будет… он засомневается, и все прекратится.
— Больше некому. Как только она появилась, диски пропали. Ты вообще понимаешь, чем эта пропажа грозит тебе и мне, да и вообще многим… тебя за эти диски… Бл*дь, Толик.
— Сначала узнай, потом кишки ей выпустишь. Тот, кто взял, уже бы требования свои выставил.
— Еще не вечер. Выставит.
— Пока что полегче, а потом посмотрим. Людям своим скажи, пусть ищут — кто она такая, а найдут — тогда и решим, что с ней делать.
Он ушел, а я зажмурилась. Значит Серый им ничего не сказал, значит не вернул флэшку, или они его сразу убили. Внутри защемило болью. Жалко его стало. Не предал. Мог, даже должен был, но не сделал этого. Куда только флэшку спрятал? Но теперь я этого не узнаю, и Руслана предупредить не смогу. Доигралась. Идиотка.
А они очень скоро узнают, кто я такая.
Меня оставили в пугающей тишине и темноте. Ничего не слышно и не видно. Только мое собственное дыхание и стук сердца. Где-то наверху вдалеке раздаются голоса, но даже если я закричу, меня здесь никто не найдет. Вернется тот фсбшник и выпустит мне кишки, я чувствовала этот страх и его дикую злость. Когда человеку страшно, он способен на что угодно. Там на флэшке, наверное, не один Зарецкий мерзость творит… Постепенно мною овладевала паника. Я не понимала, что происходит. И как скоро мне ждать самого жуткого. Но они ведь ничего не знают наверняка и могут не узнать. Я должна молчать и вытерпеть. Я должна справиться. Я же сильная и не зря все это затеяла. Через ад проползла, через самое пекло…
Когда все закончится, я вернусь к детям… я буду умолять Руслана дать мне видеться с ними, я буду сторожить их у ворот и ходить за ними тенью. Он не сможет отобрать у меня самое дорогое, что осталось после нашей любви.
Может быть, это мои последние минуты, и как же сильно хочется думать сейчас о нем и только о нем. Надуматься так, чтоб разрывало от этих мыслей, чтобы сердце им переполнилось. Если это все еще возможно. Разве оно и так не пульсирует только им?
Как же все-таки все просто и банально, и в то же время абсурдно. Мы суетимся, предполагаем и прилагаем усилия, строим планы, а они рушатся за одну секунду в хлам. Нет заоблачной удачи и везения, нет внезапно появившихся полицейских или доброй феи… есть голая правда и грязная реальность. Добро редко побеждает зло.
Вот так все и заканчивается в настоящей жизни, а не в романтических сказках о любви хорошей девочки и бандита. Только я, наивная дурочка, могла верить, что мы сможем соскочить, сможем жить другой жизнью, сможем начать все сначала. Но это была лишь иллюзия. Мечта. Невыполнимая и такая же недостижимая, как и звезда на небе.
Такие, как Руслан, не смогут измениться. Это в их крови, они на этом выросли. Так же, как и Вороны. Нет у таких долго и счастливо. И у нас не было. Но я верила. Любая женщина хочет верить в лучшее, хочет надеяться… Я надеялась до последнего, пока не поняла, что никуда он от своего прошлого не уйдет. Всегда возвращаться будет, и последнее возвращение стоило нам всем очень дорого.
Как мне все это теперь забыть и простить? Простить ему женитьбу, простить детей, которых он отобрал. Простить, что не искал… А с другой стороны… Он поверил мне. Я лично бросала ему самые страшные слова в лицо, я лично отшвыривала его от себя, как можно дальше, и запутывалась в паутине сильнее.
Если все выплывет наружу — они придут меня убивать и убьют Руслана. Я хочу увидеть его прежде, чем это случится. Пожалуйста, хочу увидеть его и успеть сказать, что люблю, успеть сказать, что солгала. Пусть даже не поверит мне, пусть смотрит с ненавистью. Но я хотя бы умру, зная, что сказала ему об этом.
Как много можно вспомнить в тишине, в темноте, когда борешься с болью и отчаянием. Я вспоминала о нас. Каждую мелочь. Какие-то моменты… от которых все сжималось внутри. Мы забываем их… а потом оказывается они и были самой жизнью. Маленькие эпизоды, улыбки, слезы. Фрагменты. Лица на фотографиях.
Двери открылись очень тихо, но где-то с другой стороны, и я вскинула голову, всматриваясь в темноту. Пока вдруг не почувствовала, как меня сдавили сильные руки, приподнимая и уменьшая боль в запястьях.
— Ты… — прошептала и тихо всхлипнула, чувствуя, как освобождает мои руки, как растирает их, сдирает повязку. Тусклый свет ударил в голову, ослепла и застыла, глядя на родное лицо, разбиваясь на осколки, ломаясь с сильным треском. Не могу больше притворяться. Не могу и не хочу. Смотрю в его карие глаза, подернутые дымкой тоски и каким-то сумасшедшим отчаянием. Пронизывает, прошивает этим взглядом насквозь, и сердце не просто бьется, оно невыносимо дергается в груди. Хотела закричать его имя и не смогла. И он смотрит на меня, не моргает, не двигается, только держит очень крепко, так крепко, что мне кажется, я сейчас задохнусь. Хотела что-то сказать, но рот открылся в немом стоне.
— Я все знаю.
Выдохнул мне в губы, убирая мои волосы с лица, содрогаясь от первого прикосновения и со стоном вдавливая меня в себя, обхватывая обеими руками мою голову и вжимая в свою грудь сильно, до ломоты в костях.
С такой тоской, с таким необратимым голодом, что мне кажется, я разорвусь от рыданий. Никогда мне его не разлюбить. Никогда не оттолкнуть, никогда не начать жить сначала. Он мое начало и мой конец. Увидела его, и все закружилось перед глазами. Вот он смысл… и никакого другого больше нет.
— Я хотела… — скривив губы и не сдерживая слез.
Что мы оба натворили?…
— Я знаю, знаю, — шепчет и целует мои глаза, мои веки, мои губы, скулы, шею. — Я пришел за тобой. Потом… все потом.
Конечно, Руслан изучил этот дом, как свои пять пальцев. Каждую лазейку и закоулок. Я шла за ним, вцепившись в его руку, сплетая пальцы с его пальцами. И ни о чем не спрашивала. Ничего не могла сказать. Одно понимала, что он здесь, рядом, и он пришел за мной… Только страшно все это. Страшно то, что происходит, и что мы в центре всего этого. Страшно, что наша любовь тонет в крови. И я равнодушно переступаю через тела охранников, которых зарезал Руслан, расчищая нам путь к лазейке в заборе. Страшно, что вот это все и есть наша жизнь.
Переступаю и понимаю, что больше так не могу, что я устала… и не хочу, чтобы этот ужас продолжался, не хочу, чтобы мои дети росли в этом нескончаемом кошмаре. Но ведь уже поздно… они появились, и они в самом эпицентре, а как остановить стихию — я не знаю. Я слишком ничтожная и маленькая, слишком слабая.
* * *
Мы едем в машине. Он весь в крови, и эта кровь стекает по его лицу, по рукам. Глаза горят азартом, адреналином. Он рад, его трясет от того, что смог меня забрать, а во мне нет радости. Для меня это очередной раунд игры на выживание. Завтра он повторится. Завтра он может быть будет более сложным и опасным.
И в то же время я не могу не с ним. Уйти не могу. Лучше смерть, чем разлука. Мой любимый, мой безбашенный мальчишка. Как же много я могу простить тебе. Как же я счастлива, что ты у меня есть, счастлива каждым нашим мгновением, пусть их у нас не так много.
— Ты видела, что на флэшке?
— Нет…
— И хорошо, что не видела. Правильно. И не надо. Пусть смотрят те, кому положено смотреть. Ее вывезти нужно.
— Куда?
— В Америку. Мы улетаем, Оксана. Рано утром.
— А дети?
— Их потом привезут. Надо будет подождать. Они спрятаны в надежном месте. Флэшку вывезем и отдадим специально наученным людям, которые дадут этому ход. Полетит голова не только Зарецкого. После этого видео полетит вся верхушка. Будет второй переворот, Оксана. Ты нашла не просто компромат… ты нашла оружие массового поражения.
Но я его не слышала. Мне было все равно, что я нашла.
— Я просто хотела, чтоб все закончилось, чтоб мы наконец-то просто зажили, как обычные люди.
— Мы заживем, Ксана, заживем. Вот увидишь. Гниду эту раздавим и заживем.
Он свернул на какую-то улицу, остановился возле неприметного, недорогого отеля.
Мы вошли в небольшой номер со шторами в цветочек и огромной кроватью. Пахнет дешевым освежителем воздуха и сигаретами. Отсюда только недавно выехали. Руслан тут же привлек меня к себе, но я впилась руками ему в плечи.
— Я так больше не могу. Пусть все закончится. Давай выбросим эту флэшку, давай отдадим ее кому-то.
— Кому? Ее никто не возьмет, понимаешь, Ксана?
— А мы взяли… давай ее просто выбросим и уедем.
— Тогда зачем все это было? Надо уничтожить тварь. Раздавить его. И мы будем свободны.
— Уничтожим его, на его место придет другая тварь. Так уже было. Остановись, прошу тебя.
— Отдадим информацию и остановимся.
— Снова сменим имя, фамилию? Снова другая страна?
— И что? Какая разница? Ведь мы будем вместе.
— Нас найдут… или ты опять вернешься к прошлому… Никто не остановится. Не лги мне.
— Не вернусь, родная, не вернусь. Веришь мне? Я люблю тебя, девочка моя. Я без тебя не смог… секунды не смог, даже когда верил, что ты… не мог. Я бы простил. Так люблю тебя, так адски тебя люблю. Мы уедем…уедем… все закончится. Обещаю. Мы в финале… да… мы в финале.
А сам как-то лихорадочно трогает мое лицо, волосы, отталкивая к стене, потерянный, дрожащий.
— Ксана моя, думал, не живая уже. Ксанааа, — губы мои ищет, накрывая своими. Не вовремя, не в том месте и не так. Как глоток последний вымаливает, выцеловывает. Волосы гладит, треплет, лицо ими свое трет, ртом захватывает и к себе меня жмет.
— Ксанаа…
Щекой о мою щеку, как слепой, как оглушенный целует и ничего не слышит, и не видит. И я с ним рядом слепну и глохну.
— Ты…моя, ты жизнь, мой воздух… понимаешь. Без тебя ни в чем смысла нет. Без тебя и без детей.
И я ничего не могу ответить, только дико соскучилась, только целую в ответ и плачу. И от слов его по телу мурашки рассыпаются, дух захватывает, сердце стонет, дрожит. Я впитываю каждое из них. Впитываю, вбираю в себя, вгоняю под кожу, к самому сердцу. Чтобы дать им сложиться там шрамами навечно.
— Я без тебя был мертвецом… знаешь?
Хрипло, надсадно, стаскивая с меня одежду, сбрасывая ее к моим ногам и так же лихорадочно раздеваясь сам. И я со стоном целую его сухие губы, своими разбитыми губами. Меня переполняет нежность, переполняет обожанием и в тоже время пониманием, какое оно все больное… наше с ним счастье. Нездоровое, кровавое. Неправильное. И очень зыбкое.
Карие глаза смотрят на меня со страстью, сжигают дотла, а потом впился в мой рот жадно, голодно, с каким-то надрывом, с каким-то опустошающим сумасшествием, от которого и меня всю трясет, лихорадит, подбрасывает, заставляя отвечать с той же страстью, с тем же безумием.
В горле сухо, а глаза истекают слезами. Хочу его всем естеством, душой, телом, сердцем. Чтобы взял везде, сросся со мной в одно целое. Чтоб переплелась с ним молекулами, атомами, смешалась кожей, волосами, дыханием.
Это был не секс, нечто большее, нечто глубокое, как сама жизнь или смерть. Руслан ласкал меня то грубо, то нежно, то дико и бешено, то очень осторожно.
Как-то иначе. Не так, как всегда. Брал снова и снова. И я сгорала от потребности чувствовать его всем телом, его тяжесть на себе, или извиваться сверху, сжирая взглядом каждую черту лица, вбивая в себя его плоть, прыгая на нем, как безумная, с криками и стонами. И наши волосы путаются между собой, а пот смешивается со слезами, закрываю его рот своим, выдыхая наслаждением.
Я кончаю, не помню в который раз, и он следом за мной, содрогаясь всем телом, обхватывая мое лицо ладонями и не отпуская мой взгляд даже тогда, когда орет мое имя, извергаясь внутри горячими струями, а я хриплю и выгибаюсь в его руках, пронизанная очередным болезненно острым оргазмом.
Потом в душе медленно намыливать друг друга и смывать пену. Чувствовать его губы на своем теле, на каждой ссадине и синяке. Сплетать руки и стоять под горячими каплями с закрытыми глазами, прислушиваясь к тишине. Ощущать, как эти пальцы ласкают, выдергивая новые витки удовольствия, выдирая новые стоны.
* * *
— Нас, наверное, ищут…
— Нет, пока нет. Я пустил Зарецкого по ложному следу. Он сейчас гонится за флэшкой по всей столице, и когда поймет, что его обвели вокруг пальца, мы уже вылетим в Нью-Йорк.
— Скажи, что я дура, — провела пальцами по его лицу, закрывая глаза, трогая нос, губы, вниз к груди, наслаждаясь каждым касанием. Как я могла предположить, что смогу не прикасаться к нему, и при этом не сойти с ума.
— Не скажу, — прижался губами к моим волосам, — поздно уже что-то говорить, и смысла не имеет. Мы оба… дураки.
— Зачем ты на ней женился?
— Затем же, зачем и ты мне так лгала. Так лгала, что хотелось тебя закопать там же живьем вместе с тем… ублюдком.
Вскочила, всматриваясь в его лицо.
— Мне документы были нужны. Только так я мог подобраться к Зарецкому…
Отстранилась и отвернулась к нему спиной, натягивая на себя одеяло.
— Ты мог мне сказать… можно было все сделать по-другому.
— Можно было. Да, можно было.
Стал позади меня на колени и обнял за плечи.
— Но…я думал, мне уже нечего терять. Я мог опускаться в самую грязь. Я думал… что не для кого это уже не имеет значение. Ты заставила меня в это поверить.
Приподняла голову и посмотрела ему в глаза.
— Неужели ты смог поверить, что я не люблю тебя…
Насильно схватил в охапку, упал навзничь на кровать и уложил меня обратно к себе на грудь.
— Не знаю… я ничего не знаю. Это как безумие, это как подыхать и ничего от боли не чувствовать.
Застонал и сильнее сдавил меня.
— Увезу тебя далеко-далеко, и все по-другому будет. Клянусь тебе. Сначала начнем. С чистого листа. Как будто не было ничего… Родишь мне еще мальчика или девочку. Родишь?
— Куда мне уже рожать. Совсем с ума сошел.
— Ты у меня маленькая девочка… родишь. Хочу огромную семью. Хочу много Царевых.
Заставляет улыбаться, и тяжесть на душе легче становится. Может, и правда, получится. Где-то далеко, где-то, где никто нас не знает. Где-то, где можно забыть обо всем.
До утра так и не уснули. Разговаривали. Ни о чем. Как будто не было ничего, как будто дома у себя и нам обоим на работу. Намеренно не касаясь там, где больно. Намеренно не трогая шрамы и раны. Когда есть, о чем орать, когда есть за что рвать друг друга на части… но я так смертельно устала и так смертельно соскучилась по нему, что я не хочу… я просто живу в здесь и сейчас.
Утром позвонил Граф, они о чем-то говорили, но я не слушала. Я не хотела слышать. Мне хотелось только одного — уехать как можно быстрее. Как можно дальше. Увидеть детей и забыть обо всем.
Руслан вышел с балкона и протянул мне сотовый.
— Смотри кто там?
Я вскрикнула и вцепилась в экран, всматриваясь в личико Руси и Никиты. Как будто выросли за это время, как будто изменились. Мои сладкие. Мои любимые малыши.
— Мамаааааа, — закричали оба. Руся расплакалась, и я вместе с ней.
— Маленькие мои. Мы скоро будем вместе.
— Вы помирились. Урааааааа.
Никита ручки к сотовому тянет, делает "дай-дай". Мой вкусный малыш. Скулы свело от желания прижать его к себе, вдыхая запах молока.
— Да, мы помирились. Вы скоро к нам приедете.
— Правда?
— Да, моя хорошая. Мама вас очень любит. Больше всего на свете, больше жизни.
— И мы тебя любим. Никуся, поцелуй маму, сделай маме "цем-цем".
Малыш послал мне воздушный поцелуй, и мы все рассмеялись. Стало легче. Намного. Как будто все хорошо. И плохое осталось в прошлой жизни. Далеко-далеко.
— Ну все. Нам пора в аэропорт.
— Мам… — Руся не дала отключиться, — мам, а вы, правда, нас заберете? Ты не обманываешь?
— Конечно. Что за вопросы?
— Не знаю… у меня во сне ты говорила точно так же, а потом ушла. Я тебя искала… искала и не нашла.
— Ну это просто сон. А наяву я никуда не уйду. Да и где бы я не была, я всегда рядом с тобой. Мое сердце с вами. Запомни это.
Так всегда говорила моя мама. Моя родная, любимая мамочка. Когда отдала сотовый Руслану, выдохнула и хотела улыбнуться, но улыбка пропала.
— А Ваня? Надо позвонить Ване.
— Телефон могут прослушивать, Оксана. Телефон Сергея.
— Я не могу ему не позвонить. Не могу, понимаешь? Он считает, что я его предала и бросила.
— Оксана… уедем и позвонишь. Но позже.
— Это мой сын…мой сын. Я не так скоро смогу его увидеть. Пожалуйста…
Руслан протянул мне свой сотовый, и я набрала номер Сергея, задыхаясь от волнения и предвкушая наслаждение голосом моего первенца.
— Ванечка, Ванечка, мой родной. Это мама.
— Я узнал.
— Ванечка…
— Что?
— Прости меня, родной. Я не могла поступить иначе. Мама любит тебя больше всего на свете. Слышишь? Любит. Очень-очень сильно и скоро заберет тебя к себе. Ваня.
— Мам…мамаааа, я соскучился. Когда заберешь? Когдааа?
Мой маленький, мой родной. По щекам слезы опять потекли.
— Скоро. Обещаю. Очень скоро. Все хорошо будет.
— Не будет. Мне сон страшный приснился, мам.
— Почему, мой родной? Будет обязательно. Сны — это то, чего мы боимся. Просто брось монетку в окошко и скажи, как я тебя учила. — Руслан показал на часы и цифру шесть пальцами. — Ну все, мне пора. Целую тебя. В носик.
— Я уже большой.
— Ну и что, а носик маленький, и он мой.
— Мам… я люблю тебя. Очень сильно.
— И я тебя, родной.
* * *
В аэропорт мы ехали на такси. Руслан проверил наши паспорта. Несколько раз убеждался не следят ли за нами, заставляя таксиста ездить кругами.
— Мы не поедем, как пара. Ты отдельно, и я отдельно. На разных самолетах.
— Я помню.
— Держимся по одиночке. Прилетим, я буду ждать тебя в зале ожидания с табличкой "миссис Мартин".
— Как ужасно звучит. Миссис и мистер Мартины.
Мы рассмеялись, и я прижалась к его плечу, склонила голову. Взяла за руку.
— Мне всегда казалось, что мы с тобой — это как в книге про любовь. Она закончится рано или поздно, и мы закончимся. А потом страница за страницей… и все ждешь, боишься, когда он настанет этот финал. Когда вдруг будет написано "конец"… В этот раз я испугалась, что страниц больше не будет.
Погладил меня по волосам, и я почувствовала, как Руслан улыбается, выдыхая мне в макушку.
— Ну что ты, маленькая. Мы с тобой совсем из другой книги. Где все жили долго и счастливо и умерли в один день.
— В один день вместе?
— В один день вместе.
— Как в сказках.
— Как в сказках.
Я смотрела на спину Руслана. Как бодро он идет, как дымится сигарета у него в руке. Мне надо подождать, пока он войдет в здание, и только потом пойду я.
Такой красивый, высокий, статный. Мой мужчина… мой целиком и полностью. Пальцы сжимают флэшку, и такой соблазн швырнуть ее в мусорку. Кончики пальцев горят, и я принимаю решение. Я точно знаю, что именно хочу сделать. Не будет никакой мести. Ничего больше не будет. Только с чистого листа. Только с самого начала. К черту все эти интриги, политику, криминал.
Я заметила этого человека случайно. Он шел к Руслану со стороны дороги. Рука спрятана в карман длинного плаща. Идет быстрым шагом. Ни на кого не смотрит. Только вперед. На лице солнцезащитные очки. Не знаю, почему я побежала. Бросила свою сумку и помчалась, что есть силы. К нему… Сейчас. Обнять, прижаться всем телом. Немедленно.
— Руслааан.
Обернулся с непониманием, а я изо всех сил в объятия ему бросилась, за шею сдавила и ощутила какой-то толчок. Как будто меня дернуло. И его вместе со мной. В грудь что-то впилось, как иглой, прошивая насквозь.
— Рус-лан… — впиваясь в его плечи, хватая воздух широко открытым ртом. Почему нет кислорода? Почему я не могу дышать? И там… за его спиной мама стоит. Она мне улыбается и машет рукой.
Все закружилось перед глазами. Аэропорт, деревья, небо, лицо мамы. Кажется, я лежу, а он подо мной, и я глаза его вижу, карие, глубокие со своим отражением в зрачках. И мы кружимся… кружимся вместе.
Вхожу в вагон метро… Руслан стоит передо мной в кожанке и в белой футболке. На ней нет красного пятна, он поддерживает меня рукой за талию, не давая упасть, когда вагон качнуло. Какой же он красивый… дух захватывает.
— Куда мы едем?
— Куда-то, где вместе и навсегда.
— Разве есть такая остановка?
— Есть… Наша с тобой.