ЭПИЛОГ

Александр

Чего я только в своей жизни не видел и не делал. Но никогда не убивал. Никогда не думал, что буду вспоминать этот грех с чувством полного удовлетворения. У меня были враги и люди, которые переходили мне дорогу, но я предпочитал избавляться от них иными способами.

В тот день лил промозглый дождь, бушевал почти ураганный ветер. Я сидел в своем внедорожнике вместе со Смольниковым, который курил, заполняя салон моей машины едким сигаретным дымом. Он, как ни в чем не бывало, словно это что-то будничное, рассказывал мне о том, как они выбивали из Вербицкого все деньги из его заграничных счетов. Как оказалось, моральный урод, истязавший Виталину — не просто перешел дорогу Смольникову и засунул нос не в свои дела, пытаясь залезть выше, он еще и нагрел его на бабки. Все, что он оставил Виталине, было мелочью по сравнению с тем, что он украл у Смольникова, предпочтя скрыться за границей, инсценировав свою смерть. Я выдал мудака с потрохами, с условием, что последним разговаривать с ним буду я. Мне, конечно, хотелось самому пообщаться с Вербицким, устроив ему все то, что он делал с маленькой беззащитной девочкой. Но, к сожалению, у меня было немного времени на поиски Вербицкого. Я боялся, что ублюдок вновь скроется и у меня больше не будет шансов его найти.

Дорога возле въезда на кладбище была оцеплена: депутат законодательного собрания еще и не то может. По сводкам, здесь произошла авария.

Время идет, дергаюсь от нетерпения, я и так пару дней ждал, пока Вербицкого обработают парни Смольникова и я уже весь извелся. Не могу успокоиться, пока собственными руками не убью этого мудака.

— Не дергайся, Гром, они уже едут. Я уж не знаю, что этот мудак тебе сделал, но видно, что не просто как меня на*бал, — молчу, стискиваю челюсть, сжимаю руль, замечая приближающуюся машину. — Все, Громов, он твой, у тебя ровно двадцать минут на все, — хлопая по плечу, с усмешкой произносит Смольников. — Извини, долго оцепление держать не могу. — Киваю ему в ответ, выхожу из машины, поднимая ворот пиджака, закрываясь от ветра и моросящего дождя. Джип тормозит возле въезда на кладбище. Парни Смольникова выходят из машины выволакивая за собой Вербицкого с мешком на голове. Мразь еле волочит ноги, он уже не способен к сопротивлению, только мычит и постоянно спотыкается, пока его в разорванном, окровавленном костюме волокут на кладбище к его же могиле. Парадокс, однако. Могила есть, а трупа нет. Нужно восстановить баланс.

— Все, дальше я сам, — говорю парням, которые бросают тушу больного ублюдка в грязь. Один из парней кивает мне, ставит рядом канистру с бензином и удаляется. Подхожу к мрази, срываю с его головы грязный мешок, отшвыриваю его в сторону. Вербицкий долго щурит опухшие глаза, стараясь разглядеть меня. Он неуклюже пытается сесть, дергая связанными за спиной руками. Осматриваю его, и меня начинает тошнить от вида запекшейся крови на его лице. У мрази сломана челюсть, и он не может говорить, только обессиленно мычать, смотря на меня красными молящими глазами. Медленно обхожу ублюдка, и меня почти выворачивает наизнанку от вида отрезанного пальца и прижженного чем-то для того, чтобы ублюдок не сдох раньше времени. Сажусь рядом с Вербицким на корточки, с пренебрежением и долей брезгливости обхватываю его подбородок, держа его голову, которая постоянно кренится на бок. Он уже живой труп, кажется, еще несколько часов и мразь сдохнет сама, как собака в грязи, и никто и никогда не пожалеет о его смерти. Но мне мало его боли, я еще не насладился ей сполна.

— Ты знаешь, за что ты умираешь, мразь? — спрашиваю я, четко проговаривая ему в лицо каждое слово. Вербицкий что-то мычит, не в силах проговорить ни слова.

— Ты умираешь за боль и страдания маленькой девочки, которую ты истязал. — В его глазах застывает ужас, поскольку больной ублюдок понимает, что пощады не будет. Он начинает дергаться и громче мычать, пытаясь что-то произнести, а мне хочется врезать по его и без того свернутой челюсти еще раз, но я боюсь, что он отключится и не прочувствует свою смерть до конца.

— Ее зовут Виталина. Мне по хрену, сколько грехов ты совершил в своей поганой жизни, я похороню тебя здесь, в твоей персональной могиле, но прежде заставлю прочувствовать всю ту боль и страдания, которые ты причинял ей.

— Не… не… у… — мычит он, пытаясь что-то сказать, а я лишь злорадно усмехаюсь, с наслаждением выслушивая его последние слова. — Неее… убивааай, — наконец невнятно проговаривает он, смотря на меня как на Бога. А я — его персональный дьявол, который сейчас устроит адский костер на земле. Отталкиваю мразь от себя, поднимаюсь на ноги, беру канистру с бензином, начинаю медленно, тонкой струйкой лить горючую жидкость на Вербицкого, щедро пропитывая его бензином, наслаждаясь его скулением и предсмертными жалкими попытками освободиться. Вынимаю из кармана зажигалку, огонь вспыхивает и так символично в этот самое время ублюдок смотрит мне в глаза. Он замолкает, словно находится в шоке или принимает свою смерть, а я заношу над ним огонь и разжимаю пальцы, отступая назад. Я думал, что буду упиваться каждой секундой его агонии, но отвернулся, слыша, как Вербицкий несколько секунд громко выл и катался по земле, а потом все стихло и запахло падалью. Запрокинул голову к мрачному небу, плотно кутаясь в пиджак, чувствуя, как холодные мелкие капли моросят в лицо. Я определенно взял страшный грех на душу, но как бы кощунственно это ни звучало, в эту минуту я испытал полное удовлетворение. Если бы я не избавил мир от этой больной на всю голову мрази, я бы, наверное, не смог нормально жить, зная, что подонок ходит по земле.

Его закопали в собственной могиле, как и положено ожившему трупу. Когда я вернулся домой, Виталина все поняла по моему виду. Моя девочка просто спросила, уверен ли я, что ее монстр действительно мертв и больше не оживет. Я просто кивнул, и она кивнула мне в ответ, долго о чем-то думая, а потом прижалась ко мне и прошептала тихое «спасибо» за то, что я избавил ее от персонального монстра. Тогда мне еще очень хотелось придушить Эльвиру, псевдопсихолога. Но женщина так же боялась Вербицкого, как и Вита. Поэтому я просто сделал все, чтобы лишить ее врачебной практики, не позволяя больше лечить людей.

* * *

Не знаю, почему я так детально вспомнил об этом через четыре месяца, в день нашей свадьбы. Тряхнул головой, чтобы выгнать из головы эти воспоминания, о которых мы предпочитали не говорить, нажал на ручку двери и вошел в комнату, в которой моя кошечка готовилась к нашей свадьбе.

Виталина стоит возле большого зеркала, одетая в воздушное белоснежное платье с открытыми плечами. Оно прикрывает ее уже заметно округлившийся животик красивым кружевным каскадом. Платье с длинными рукавами, под которыми моя девочка прячет шрамы. Длиною в пол, с небольшим шлейфом, раскинутым возле ее ног. Ее шикарные шелковые волосы уложены в красивую прическу с диадемой, усыпанной сапфирами, которую я недавно ей подарил. Несколько прядей как бы невзначай ложатся локонами на ее плечи. Моя девочка безумно красива, словно принцесса. Нет, королева, моя королева. Но я не король, я ее раб, навсегда. Помешанный на ней идиот. И я безумно счастлив в этом помешательстве.

Она замечает меня в зеркале, улыбается, осматривая, пока я иду к ней. Встаю позади Виты, совсем близко, но не касаюсь. Глубоко вдыхаю ее соблазнительный запах, который по сей день меня пьянит.

— Тебе безумно идет этот костюм, но я бы сняла галстук и расстегнула пару верхних пуговиц. Люблю, когда ты слегка небрежен, — усмехается она.

— Сними и расстегни, — произношу я, наклоняюсь и целую ее оголенное плечо. Вита разворачивается ко мне, снимает с меня галстук, отшвыривает его в сторону и принимается за пуговицы.

— Я говорил тебе, насколько ты прекрасна?

— Сегодня еще нет, — хитро улыбается она, поправляя мой воротник.

— Ты очень красива, тебе невероятно идет это платье, не зря я настоял именно на нем, — провожу по кромке ее платья на груди, вспоминая, как Вита сопротивлялась, не желая покупать настоящее свадебное платье. Но каждая женщина, девочка, выходя замуж, хочет быть королевой, и я настоял именно на этом платье, которое не сдавливало ее животик и прекрасно ей походило. Вита вновь оборачивается к зеркалу, осматривая нас.

— Мы хорошо смотримся, не находишь? — сверкая счастливыми янтарными глазками, спрашивает она. А я готов продать душу дьяволу за то, чтобы в ее глазах всегда горело счастье.

— Тебя никогда не смущало, что я старше тебя на двадцать лет? — спрашиваю я, ведя подушечками пальцев по ее шее, чувствуя ее пульс.

— Ммм, нет. Меня, скорее, это очень привлекало, — отвечает она, слегка откидывая голову мне на плечо. — Ты мой мужчина, мой любовник, самый родной, единственный. Кроме тебя и нашей дочери у меня больше никого нет.

— И скоро я стану твоим мужем, — добавляю я. Разворачиваю ее к себе, притягиваю теснее, насколько это позволяет ее животик и целую долго, со всей страстью, растворяясь в ее вкусе и запахе. Вита цепляется за мой пиджак, стискивает ткань, кусает мои губы, тут же всасывая их. Она — моя любимая, ласковый котенок и в то же время дикая хищная кошка, которая может разжечь во мне безумное желание за пару секунд. Веду пальцами по ее шее, ключицам, кромке платья, подбираясь к налившейся груди, такой чувствительной из-за беременности. Стараюсь быть ласковым и нежным: легонько сжимаю ее грудь, поглощая ее надрывный стон. Отрываюсь от ее сладких губ, заглядываю в глаза и вижу, как в них плещутся слезы, готовые вот-вот вырваться наружу.

— Что такое, котенок? — обеспокоенно спрашиваю я.

— Все хорошо, — пытаясь сдержать слезы, говорит она. — Просто я так тебя люблю. И… Это все из-за беременности. Мне хочется плакать от того, что мне очень хорошо с тобой, — Вита улыбается сквозь слезы, прижимается ко мне теснее, но животик не позволяет ей крепко меня обнять. Разворачиваю ее к себе спиной, обнимаю, накрывая ее живот через кружево платья, начинаю поглаживать, в надежде еще раз ощутить толчки нашей доченьки.

— Разве можно так любить? — спрашивает она у меня, смотря на мои руки, ласкающие живот.

— Можно, моя девочка. Сам впервые настолько люблю. Веришь мне? Кажется, что до тебя я никого не любил, те чувства ничтожны, по сравнению с тем, что чувствую сейчас. Ты — моя первая и последняя любовь. Моя единственная. Навсегда моя.

— Навсегда, — отвечает Вита, кивая головой. Черт, это все ты, — усмехается она, игриво ударяя в грудь. — Никогда не думала, что стану столь сентиментальной.

* * *

Мы решили венчаться в местной маленькой церкви без особого пафоса и привлечения лишнего внимания. Только я, моя девочка и несколько самых близких людей, которых оказалось очень мало. Екатерина Андреевна, пара моих близких давних друзей с женами, Мария, новый психолог Виталины, которая за несколько месяцев стала ее близкой подругой и их частые беседы переросли в дружеские посиделки. Что может быть лучше, когда психолог — лучшая подруга, с которой секретничаешь не потому что надо, а потому что хочешь поделиться переживаниями. Моя девочка спокойно спала и вела вполне нормальный образ жизни, ничего не боялась, но иногда она вздрагивала во сне, даже не просыпаясь, сильно ко мне прижималась. Я обнимал ее в ответ, и она продолжала дальше сладко спать. Виталина почти не общалась с матерью, которая недавно явилась к нам и заявила, что Вита должна ей какие-то деньги. Оксана отчаянно искала себе нового спонсора, но никто на нее не велся. Вита оставила ей квартиру и машину, которую Оксана уже продала. Женщина совсем не хотела работать, предпочитая продолжать искать красивую жизнь. Вита пожелала ей счастья и сказала, что ничего ей не должна. На что Оксана с характером женщины-подростка заявила, что Вита — неблагодарная дочь эгоистка. Я не выдержал и вмешался в их разговор, пытаясь сдержанно высказать Оксане, что это она эгоистка, и никогда не слышала свою дочь, променяв ее на достаток и богатых мужиков. Ее мать замолчала и просто покинула наш дом. Говорят, мать не выбирают, и надо принимать ее такой, какая она есть. Но такая мать как Оксана сама нуждается в воспитании. Таким женщинам вообще нельзя рожать детей, они — только помеха для их фальшивой красивой жизни, к которой они стремятся и поэтому с их детьми и случаются вот такие ужасные вещи.

Но легко рассуждать о посторонних, виня их в родительской несостоятельности, труднее разобраться в себе. С Денисом у нас до сих пор сложные отношения. Точнее, их совсем нет. Когда он узнал, что Вита живет в нашем доме, то забрал отсюда все свои вещи. Хоккей он забросил совсем, но вплотную занялся учебой. Это радовало, но ближе мы не становились. Для Дениса мы стали чужими людьми, которые его предали. Мы пригласили его на свадьбу, но надежды на то, что он придет и искренне нас поздравит было мало. Его поведение и новый образ жизни пугал. Алкоголь, клубы, каждый день новые девушки или просто шлюшки. Вита, видя, как я вновь и вновь пытаюсь поговорить с сыном и впадаю в отчаяние от того, что Денис меня ненавидит, тайком от меня позвонила Денису. Но он даже не стал ее слушать, наговорил гадостей и бросил трубку. Наверное, ни один отец никогда не найдет покоя, если сын будет его избегать и ненавидеть, но я не сдавался и пытался вновь и вновь.

Но сегодня день моей свадьбы и я гоню от себя переживания. Я женюсь второй раз, но венчаюсь впервые. Да, мне хотелось именно обвенчаться, стать мужем перед Богом. У меня теперь есть любимая женщина и моя доченька у нее под сердцем, о которых я должен заботиться и оберегать. А Денис уже большой мальчик, взрослый мужчина, который, возможно, когда-нибудь меня поймет… Осталось надеяться, что этот путь будет недолгим, и он не набьет по дороге шишек.

Денис пришел в наш дом после венчания. Он появился, когда мы собрались за столом и один из моих друзей произносил тост, поздравляя нас, желая всего самого лучшего, безграничной любви и прочего. Облокотился в проеме входа в гостиную и привлек к себе всеобщее внимание аплодисментами. Он был пьян, ехидно усмехался и тоже нас поздравлял, говорил простые шаблонные слова, но выплевывал их, словно ругательства. А потом спросил у Виты, как к ней теперь обращаться, мама или мачеха. Как бы я не считал себя виновным, я не мог позволить испортить моей девочке праздник даже собственному сыну. Резко поднялся с места, намереваясь затащить его в свой кабинет, чтобы, наконец, вправить мозги. Вита вскочила вслед за мной, Денис опустил взгляд на ее заметный живот и сглотнул, задержав дыхание. Он поменялся в лице и, кажется, даже побледнел. Вся агрессия и язвительность тут же слетели, он находился в ступоре несколько секунд. А потом, буквально вылетев из нашего дома, сел в машину и с визгом, на полной скорости уехал, вновь избегая нашего разговора…

Виталина

Небольшая, но очень красивая церковь. Никогда не была верующей. Мне казалось, что Бога нет, или он давно от меня отвернулся, отдав мою душу дьяволу. Но после того как Бог дал мне Сашу и нашу доченьку, я изменила свое мнение. Никогда не думала, что стану настолько чувствительной и впечатлительной. Я постоянно плакала. Плакала от счастья, в которое до сих пор не верила. Мой доктор и Маша, мой бывший психолог, а сейчас — лучшая и единственная подруга, говорят, что это все гормоны из-за беременности.

Вот и сейчас, стоя перед алтарем и Богом рядом с любимым сильным мужчиной, который стал для меня опорой и крепкой стеной, мои глаза наливались слезами, но я старательно пытаюсь их сдержать. Саша берет меня за руку, сплетает наши пальцы и тепло улыбается. Смотрю на него и вижу, что его глаза тоже горят, а в них мое отражение. Вот и все, теперь я его жена. И мне больше не страшно принадлежать взрослому мужчине. Страхи уходят, когда в слово «МОЯ» вкладывается совсем другой смысл.

Церковь маленькая, не похожая на храмы в городе, а мне она кажется самым лучшим местом на свете. Здесь пахнет жизнью и верой в счастье. Я словно во сне или в какой-то сказке про принцессу, которую читала в детстве. Когда нас начали поздравлять, я никого вокруг не видела кроме Саши. За все время он стал для меня не только любимым, а очень родным, словно ближе и роднее у меня никого не было.

Саша прижимал меня к себе и смешно хмурился, отстраняя от меня своего друга, когда тот пытался меня обнять, поздравляя. А и слова не могла сказать от счастья, только улыбалась всем вокруг, постоянно возвращаясь взглядом к своему мужу. И мне нравилось, как это звучит. Он — мой муж, а я его жена и скоро у нас будет дочь и ничего больше в жизни для счастья не нужно. Подняла руку, посмотрела на палец с кольцом и попыталась сдержать непрошенные слезы счастья, потому что Саша не любит, когда я плачу.

Оглядываясь назад, каждый из нас может заметить, что страх — спутник всей нашей жизни, начиная с самого детства. Присмотритесь и Вы увидите, что в детстве испытывали страх так же, как и сейчас, только тогда он вас почему-то не напрягал, Вы не обращали внимание, он приходил вместе с какой-то ситуацией и также незаметно исчезал. Но потом что-то в жизни начинает идти не так, страх становится почти постоянным, острым и обвивает словно лоза.

Мой страх не покидал меня несколько лет. Он мучил меня, душил, не давая жить нормальной жизнью. Мой страх заставлял чувствовать себя совершенно пустой. Одинокой маленькой куклой, запертой в темной комнате с чудовищем. По сути страх это — эмоция, которая у всех людей установлена по умолчанию; сигнальная функция, обеспечивающая нашу безопасность. Говорят, от страха надо бежать или сражаться. До встречи с Сашей я бежала, от него, от самой себя и от своего чудовища. И только Александр научил меня сражаться за собственные счастье и бороться со страхом.