ГЛАВА 16

Александр

Я думал, что за всю свою жизнь испытал все чувства и эмоции, на которые способен человек. Но сегодня понял, что ошибался. В то время, когда Виталина с холодным спокойствием рассказывала о том, как ее истязал Вербицкий, во мне зарождалась стойкая, непреодолимая тяга убивать. Жгучее желание окунуть эту мразь в грязь и ад, в котором побывала Виталина. С каждым ее новым словом желание усиливалось.

— После того как он меня отпустил, я всю ночь просидела на полу душевой кабины в своей комнате под горячими струями воды, пытаясь отмыться и избавиться от жгучей боли внизу живота. Я боялась бежать к матери или звонить в полицию, поскольку после того как он надругался надо мной — швырнул мне десятки фото, на которых были запечатлены искалеченные трупы людей разных возрастов и полов. Павел спокойно сел в свое кресло и беззаботно сказал мне, что если я не сохраню наш секрет, то его коллекция фото трупов пополнится. Меня убьют и закопают в лесу. В тот момент мне было так страшно и больно, что я замолчала почти на неделю. Оксана отчаянно не понимала, почему я не разговариваю, учителя со школы звонили и жаловались на то, что я просто всех игнорирую. А Вербицкий с невозмутимым и даже спокойным видом советовал Оксане отвезти меня к психологу, выдумывая чушь о том, что я нахожусь в переходном возрасте. Через неделю полной прострации, отчаяния и страха я все же решилась рассказать все Оксане. Она же моя мама и обязательно поймет, защитит меня, думала я тогда. Я пришла ней, как только Павел уехал в какую-то поездку на несколько дней, кинулась в объятия и все в подробностях рассказала. Но она мне не поверила, а, наоборот, отхлестала по щекам за такое ужасающее вранье и оговоры на Павла. Назвала неблагодарной дочерью, боготворя своего мужа. На мой вопрос, зачем мне ей лгать и придумывать такие отвратительные вещи, она заявила, что я не хочу ей счастья, ревную ее к Павлу или хочу, чтобы они разошлись. Она называла Павла добрым, мягким человеком с открытой душой, который не способен на ту мерзость, о которой я ей рассказывала. Хлестала по щекам, когда меня накрыло истерикой, и я пыталась доказать, что не вру, и называла меня маленькой сумасшедшей дрянью. На следующий день ко мне прислали психолога. Худого и высокомерного мужика, которого Оксане посоветовал Павел. Мужик остался со мной в моей комнате, из которой я отказывалась выходить. Он нес полный бред, который я не хотела слушать. Задавал дурацкие вопросы о моем отце, которого я не знала, спрашивал, не били ли меня в детстве и все в таком роде. Я отказывалась отвечать, а он что-то записал в своих бумажках и вышел из моей комнаты.

Потом ко мне пришла Оксана и сказала, что психолог посоветовал запереть меня психушке, естественно во благо моего здоровья. Она позвонила Павлу, но он запретил закрывать меня в больнице и сказал, что приедет и сам поговорит со мной. В тот день я впервые сбежала из дома. Мне было все равно, куда и как, лишь бы больше не встречаться со своим монстром. Таких попыток было множество, но меня всегда находили и возвращали домой. Накачивали какими-то транквилизаторами, которые выписывал психиатр. Приставляли ко мне охрану в лице домработницы, которая следила за каждым моим шагом, и парочки парней, без которых я не могла ступить и шагу из дома. Оксана была стойко убеждена, что я сумасшедшая, а Павел — святой человек, который заботится обо мне. Тогда я еще не сломалась, я была напугана, в отчаянии, но все еще искала попытки сбежать.

Второй раз он пришел ко мне ночью, когда Оксаны не было дома. Просто вошел в мою комнату, сломав замок, и начал рассказывать о правилах. Я должна была делать все как он говорит, а взамен он выполнит все мои мечты, да и вообще даст мне все, о чем можно только мечтать. Я не знаю, как тогда осмелилась, но послала его на хрен сказав, что лучше умру, чем стану делать все, что он хочет. Павел тогда долго противно смеялся над моей смелостью и заявил, что очень не хочет меня ломать, но я сама выбрала этот путь. Тогда он снова взял меня на моей же кровати, вновь разорвал одежду, перевернул на спину, придавил всем телом к матрасу, выкрутил за спину руки и долго терзал, пока я не начала орать и не сорвала горло от криков боли. Он был больным конченым садистом и извращенцем. Его возбуждала моя боль и крики, и он выбивал их из меня десятками способов. Он приходил ко мне не часто, только когда Оксана куда-то уезжала или ложилась на очередную пластику. После третьего его визита в мою комнату я пыталась вскрыть себе вены. Тогда я еще не понимала, как это правильно делать. Я просто резала кухонным ножом запястья в своей кровати, заливая кровью голубые простыни. Меня нашла бдительная домработница и вызвала скорую. После этого Оксана спокойно погладила меня по голове и признала, что ее дочь окончательно сошла с ума, а Павел расставил по всему дому камеры, даже в туалетах, приказав своим шавкам следить за каждым моим шагом.

Я жила в тюрьме и рабстве, полностью зависящая от своего хозяина и его извращенных желаний. Меня будили утром, провожали к завтраку, потом к нам в дом приходил преподаватель, поскольку меня перевели на домашнее обучение. Единственное, что мне позволяли — это занятия танцами, которые были для меня как глоток воздуха. Я занималась с обычным преподавателем и другими учениками, но под пристальным вниманием двух амбалов, которые не отходили от меня ни на шаг. Я ни с кем не общалась и не контактировала, меня сторонились и боялись косых взглядов моих надзирателей. А мне и не нужно было этого общения. Я жила только тогда, когда танцевала, полностью отдавая себя музыке. Наверное, поэтому я была лучшей ученицей и мне пророчили светлое будущее, готовили меня к поступлению в хореографическое училище. Павлу безумно это нравилось, он назвал меня своей бабочкой и обещал, что в обмен на мою покорность сделает из меня великую танцовщицу, к ногам которой будут кидать цветы.

Я не сразу сломалась. В течение года, несмотря на страх, я пыталась бороться и сопротивляться при каждом его визите, заведомо зная, что проиграю. И каждая моя новая попытка сопротивления жестоко каралась. Он привязывал меня к кровати или сажал на цепь в своем кабинете, бил разными приспособлениями, наказывал лишением кислорода, душа разными способами, бил током специальными палочками для игр в бдсм и еще очень много всего противного. Но самое его любимое — было ставить меня колени, вынуждая заглатывать его противный член до конца, по долгу не позволяя мне дышать. Когда он был в ярости или ему было недостаточно моих криков и мучений, он бил меня специальной бамбуковой палкой, которая не оставляет синяков и ссадин или приучал меня к анальному сексу. Через год я сломалась и стала его покорной, замкнутой в себе рабыней, которую спасали только танцы. Я окончательно сошла с ума. Я соблюдала все его правила, выучив их наизусть. Но со временем его перестало это заводить и с каждым разом его извращенный разум придумывал еще более изощренные сексуальные пытки. Потом его начало ужасно злить, что я не кончаю, не научилась получать от его изощрений удовольствия, и он бил и душил меня за то, что я не возбуждаюсь. Он начал делать все, чтобы я возбудилась и кончила, совершенно не понимая, что живой труп не способен чувствовать. После каждой нашей сессии я чувствовала только опустошение, словно с каждым разом из меня вытягивают жизненные силы. Постепенно меня самой становится все меньше и меньше, а остается какое-то животное. Я чувствовала себя такой грязной, словно меня вываляли в мерзкой вонючей грязи, и я уже никогда не отмоюсь. Ощущала себя просто куском тухлого мяса. Каждый вечер, закрывая глаза, мне не хотелось их открывать и встречать новый день. Я знала, что новые сутки не принесут мне облегчения. Жизнь стала для меня олицетворением ада и нескончаемого кошмарного сна, от которого я никогда не проснусь. Со временем я даже перестала чувствовать боль, я привыкла к ней как чему-то обыденному. Но мой хозяин питался моей болью, а я прекратила ему ее давать. И тогда он придумал нечто новое….

— Все! Хватит! — прошу ее, стискивая зубы. Я не выдерживаю этого ада, через который прошла моя девочка, будучи подростком, ребенком. Виталина замолкает, утыкается мне в грудь и глубоко дышит. А меня разрывает от всего услышанного. Хочется оживить мертвеца и убить его самому. Медленно мучительно порезать на ленточки каждый кусочек его тела. Подношу кулак ко рту и закусываю его, чтобы не закричать от лавины эмоций, которые меня накрывают. Теперь я прекрасно понимаю ее страхи и поведение. Ее рассказ просто уничтожил меня. Каждое ее слово резало мне вены, заставляя кровоточить изнутри. Мне даже кажется, что я тоже сошел с ума от боли за Виталину. Это же каким надо быть больным ублюдком, чтобы творить такое с девочкой?! Разве сейчас мало женщин, которые на все это согласятся за деньги?

Зажмурив глаза, дышу глубоко через кулак, сам не замечая, как стискиваю ее тело, сильнее прижимая к себе, чтобы она вросла в меня. Мне хочется убить мертвеца и Оксану в придачу. Как женщина, имеющая дочь, зовущуюся матерью, не могла понять своего ребенка, предпочтя считать ее сумасшедшей и спокойно жить в доме, где два гребаных года истязали ее дочь?! Не выдерживаю, вою в кулак, чувствуя, как глаза обжигает что-то мокрое.

— Саша, — так робко произносит моя маленькая девочка. — Я пойму, если ты не захочешь больше быть со мной, только прошу тебя, не отдавай меня ему. Защити нас с ребенком.

— Что ты несешь?! — обхватываю ее лицо, вынуждая смотреть в глаза. — В данный момент ты самое дорогое, что у меня есть. Ты — моя девочка, женщина и мать моего будущего ребенка. Я люблю тебя, и готов разорвать всех, кто причинит тебе боль. Ты не грязная! — буквально кричу ей в лицо, задыхаясь от эмоций. — Ты самая чистая девочка. Ты мой ангел, маленький котеночек, которому я готов отдать все, что у меня есть. Ты веришь мне, Виталина? — она не отвечает, смотрит на меня блестящими от подступающих слез глазами и кивает в ответ. — Скажи мне, кого ты сейчас боишься? Вербицкий мертв, он сгорел в собственной машине, — она отрицательно качает головой, беззвучно повторяя «нет».

— Я тоже думала, что он умер и живет только в моей больной голове. Когда я узнала, что его машина взорвалась, и он сгорел заживо, я словно ожила. Я радовалась этой новости как никогда в жизни. Оксана в трауре принимала соболезнования, а я закрылась в своей комнате, врубила на всю веселую музыку и танцевала в какой-то агонии, выкрикивая слова песен.

— Бедная девочка, у нее шок, — говорили все, кто это слышал, не понимая, что я радовалась его смерти. Никогда не думала, что человек так способен радоваться смерти. Я даже пошла на его похороны, чтобы убедиться, что он точно мертв и его закопали. Казалось, все закончилось, я свободна и могу жить полной жизнью. Он даже деньги мне оставил, которые я приняла, получая плату за истязания. Оксана тогда рвала и метала. Мне исполнилось восемнадцать, и она не могла управлять деньгами как опекун. Я бросила танцы именно потому, что они нравились ему. Поступила в университет на юриста, чтобы четко знать свои права и защищать других. Но спокойная жизнь и облегчение были временными. Мне стали сниться кошмары. Прошлое вернулось во снах, все что я проживала два года начало мне сниться. Он не опустил меня. Почти каждую ночь я вновь становилась его рабой. А когда он отпускал меня, и я просыпалась, меня накрывало приступами паники. Монстр умер, но остался со мной. Смерть не разлучила нас. По сей день я боялась ночей, потому что точно также, как в прошлом, боялась его прихода в свою комнату. В общем, я все такая же больная, мертвая и пустая. Ничего не изменилось. А вчера он ожил. И мне не показалось. Он реален, понимаешь. Я видела его, он пришел в кабинет Эльвиры и сказал, что я по-прежнему принадлежу ему, и он забирает меня с собой как свою любимую игрушку, вещь и рабыню. Я хотела убить вновь, угрожала и кричала, что никогда не буду его. Он завелся от того, что я вновь сопротивляюсь и ему снова придется меня ломать и дал час форы. Он вновь играл со мной в игру, в кошки-мышки, и я бежала. Я хотела улететь, но все мои карты почему-то оказались заблокированы, и я… не знаю… в голове что-то щелкнуло и я…

— Почему, — перебиваю я, чувствуя, как бросает в холодный пот от воспоминаний о вчерашнем дне. Если бы не моя одержимость, я мог потерять Виталину. Ее и нашего ребенка. — Почему ты не побежала ко мне? Почему не позвонила?!

— Прости, прости меня! — она поднимается с кровати, кидается ко мне, утыкаясь в шею, хаотично целует, даже сейчас посылая приятную дрожь по моему телу. — Я не помню, как это произошло, все было в каком-то тумане. Я не принадлежала сама себе. Мной завладели страх и паника. Я знала, что он меня найдет, из-под земли достанет. И вновь вытрясет из меня душу.

— Все, достаточно! Хватит! Я все понял. Я обещаю тебе, что вы больше никогда не встретитесь. С этой минуты ЕГО для тебя нет. Я забираю твоего монстра себе. Теперь ты должна занять все свои мысли нашим ребенком и своим здоровьем, — укладываю свою девочку на кровать, нежно целую ее губки, вдыхая аромат своей любви. — Попробуй поспать, отдохнуть и набраться сил.

— Я могу спокойно спать только когда ты рядом, так всегда было и меня это пугало, — я вновь ложусь рядом с ней, хотя в голове столько мыслей, которые подгоняют меня действовать и найти ублюдка. — Забери меня к себе домой. Мне было так хорошо там, словно это мой родной дом, — устало проговаривает Виталина, окончательно теряя силы, но прижимается ко мне, боясь, что я уйду.

— Это твой дом. Все мое — теперь твое. Я весь твой и, наверное, стал твоим с первой нашей встречи. Я поговорю с врачом, и мы скоро поедем домой, — целуя ее волосы, произношу я.

— Хорошо. Я хочу домой. Всегда мечтала иметь такое место, где хорошо спокойно и нечего бояться.

Виталина

Вы когда-нибудь тонули по-настоящему? Так, что уходишь под воду, барахтаешься как слепой котенок, теряешь силы, в панике пытаясь выплыть на берег? А потом понимаешь, что уже ничего не поможет. Воздуха не хватает, легкие жжет от недостатка кислорода, а разум постепенно отключается? А когда Вас спасают и выносят на берег, приводя в чувства, Вы словно выныриваете, болезненно глотая воздух, не понимая, что происходит. Организм ограждает Вас от стресса и отказывается выдавать вам картинку о том, как Вы тонули. Но слабость и боль в теле намекают, что с Вами не все в порядке. Так я чувствовала себя, когда очнулась, не понимая, где нахожусь, и что со мной происходит. Но инстинкт подсказывал мне, что нужно бежать. Увидела Сашу и стало легче. Возникало ощущение, что если Александр рядом, то это значит, что все будет хорошо.

Как и обещал он забрал меня домой. Не знаю, с чего я решила, что это мой дом. Я просто это почувствовала, еще тогда, когда была в доме Саши впервые. Дом — это место, где вам хорошо, спокойной и уютно. Дом — это место, где вы чувствуете себя защищенным. Дом там, где Вас всегда ждут. Мой дом оказался там, где Александр. Мужчина, которого я люблю. Я мало что понимала в любви. Это было то, что я просто чувствовала. А главное, вместе с Александром мне было совсем не страшно. Он словно всерьез забрал моего монстра себе. А взамен наполнил мою пустоту маленьким чудом. Нашим ребенком, которого я еще не ощущала, но чувствовала, что он придает мне силы, вынуждая бороться со страхами. Мне помогла в этом Мария, довольно милая молодая женщина, которую нашел Саша. Он оставлял меня на несколько часов с ней, пока я была в больнице. Она не была похожа на Эльвиру, их методики были совершенно разными, да и в свете последних событий я вообще не уверена, что Эльвира хотела мне помочь.

Мария разговаривала со мной на равных. Просто начинала отдаленный разговор ни о чем. Например, о погоде за окном или о том, кого я хочу — больше мальчика или девочку, но уже середина нашего разговора подводила к страхам в моей голове. Но самое главное мое лекарство — это Саша и наш ребенок. Понимание, что я скоро стану матерью перевернуло всю мою жизнь. И я дала себе обещание, что никогда не стану такой, как Оксана. Пока жива, я буду любить и оберегать своего ребенка, и никогда не дам его в обиду. И, как сказала Мария, начинать любить и оберегать нужно уже сейчас, поэтому детские страхи и прошлое, какое бы мерзкое и страшное оно не было, нужно искоренить из себя. Я доверилась и отдала своего монстра Александру и надеялась, что он его уничтожит. Но мне не было до конца спокойно. Я не могла вот так просто избавиться от страха, зная, что ОН жив и где-то рядом, поэтому очень боялась оставаться одна. Саша — моя терапия, мое лекарство и моя защита. Моя крепкая бронированная стена. Рядом с ним ничего не страшно. Но стоило ему уйти, страх, и паника, с которыми я пыталась бороться, возвращались.

В его доме, точнее, нашем доме, как постоянно поправлял меня Александр, в этом большом и уютном «гнезде» мне было хорошо. После больницы тут даже дышалось легче. Вчера я спокойно заснула в большой удобной кровати. А проснулась одна, утопая в белоснежных простынях и мягких подушках, которые несли запах свежести и любви. Они пахли Александром, моим мужчиной. Как только я поняла, что одна, резко соскочила и бросилась вниз в одной рубашке Александра. Прошла на кухню, услышав там звон посуды, и столкнулась с домработницей. Женщина пекла блинчики и одновременно нарезала фрукты.

— Что такое, тебе плохо? — так обеспокоенно, словно я ей родная, спрашивает она, все бросив.

— Нет, все хорошо, где Саша? — немного успокаиваюсь от того, что я не одна.

— Александр Владимирович здесь, в кабинете. У него какие-то важные дела.

— Хорошо, — отвечаю я, еще ощущая в теле слабость. Немного пошатываюсь и сажусь на высокий стул возле кухонной стойки.

— Виталиночка, зачем ты встала? — так ласково, словно бабушка говорит она, подходя ко мне. — Никуда не денется твой Саша, здесь он, глаз с тебя не сводит, охрану усилил, мы живем словно в крепости, — сообщает она, поглаживая меня по спине. — Ну-ка, дорогая моя, выпей вот этот чай и витамины. Нам тебя надо сделать сильной здоровой девочкой, чтобы у нас родился здоровый крепкий ребеночек, — наигранно строго произносит она, вызывая мою улыбку. Мне одновременно тепло и охота плакать от переполняющих чувств. Никто и никогда так не заботился обо мне, даже мама.

— Можно Вас обнять? — Я не знаю, что со мной творится, может, я вновь схожу с ума, а может на меня влияет беременность.

— Конечно можно, иди сюда, моя девочка, — она сама прижимает меня к себе, гладя по голове. От нее пахнет выпечкой и чем-то сладким, от женщины просто веет добротой, лаской и заботой. Никогда не встречала таких людей.

— Вы давно в этой семье? — спрашиваю ее, не зная, что сказать.

— Очень давно, я еще Дениску, засранца, нянчила. И прекрати называть меня на Вы. В этом доме я для всех просто Катя и на «ты».

— Хорошо Катя, — киваю ей в ответ, наблюдая, как женщина отходит от меня.

— А ты давай, пей мой фирменный чай и прими витамины, скоро будет готов завтрак. И ручки, наверное, надо твои обработать. Твой врач придет тебя осмотреть только после обеда и вчера он сказал мне, что можно обрабатывать раны и самим, — она говорит все это так обыденно, а мне становится как-то неловко и даже стыдно, что она тоже знает, что я вскрыла себе вены. — Да и я думаю, повязку не нужно носить. Нужно, чтобы кожа дышала, так все быстрее заживет.

— Спасибо, но я сама, — глаза сами собой наполнятся слезами. Эта женщина мне никто, но она общается со мной словно самый родной человек. Легко и просто. А я не привыкла к такому общению, меня никто и никогда не любил. И я не умею отдавать любовь.

— Самой неудобно. А я все аккуратно сделаю. Я и не то умею. Мой муж, когда в аварию попал, то я… — женщина останавливается, потому что только сейчас понимает, что я плачу, утирая слезы. Я всегда хотела иметь такую теплую и заботливую маму или бабушку, хоть кого-то. Одного единственного родного человека. Не за деньги, а просто так. Чтобы кто-то любил и заботился о тебе, потому что ты есть. Вот так проснулся утром, а у тебя заботливо спрашивают, как ты себя чувствуешь. И если тебе плохо, тебя всегда поймут и поддержат. Нет, не деньгами, а теплом и вниманием.

— И что это ты у нас вздумала плакать. Я что-то не то сказала? Ты прости меня, старую дуру. Вечно я говорю, не подумав, — женщина растерянно извиняется, подходя ко мне. — О Боже, Александр меня убьет за то, что я тебя расстроила.

— Нет, все хорошо Катя. Правда, просто ты такая добрая и заботливая, что я растрогалась. Извините, это, наверное, из-за беременности.

— Ой, Боже мой. Ты ж моя девочка. Переживем мы твою беременность. Ну-ка прекращай реветь!

— Что здесь происходит? — слышу позади себя голос Саши и быстро утираю слезы, пытаясь улыбнуться. Ему и так сейчас сложно. Он воспринял мое прошлое слишком болезненно и действительно забрал моего монстра себе и теперь он мучил его. Саша упорно искал Вербицкого, прикладывая к этому все силы.

— Ничего не происходит. Все у нас хорошо, — отвечает за меня Катя.

— Зачем ты встала? Пошли в кроватку. Тебе еще рано гулять, — Саша подходит ко мне, берет за подбородок, вынуждая повернуться и посмотреть на него. — Что случилось? Почему ты плакала? — уже серьезно спрашивает он и делает строгое лицо серьезного мужчины.

— Я не плакала, я просто недавно проснулась и потеряла тебя.

— У меня были дела. И мне действительно надо будет уехать ближе к обеду. С тобой останется Катя и охрана, — я не хочу, чтобы он уходил. Если раньше я от него бежала, то сейчас боюсь его отпускать. Он — мое самое главное лекарство, и я еще не готова оставаться одна. Сглатываю, киваю ему в знак согласия, обещая себе справиться без Александра. Вскрикиваю, когда Саша неожиданно подхватывает меня на руки и выносит из кухни.

— Поставьте девочку на место, ей нужно обработать ручки! — кричит нам вслед Катя.

— Я сам это сделаю! — отвечает ей Саша. Он заносит меня в спальню, аккуратно укладывает на подушки, распахивает окно, впуская в комнату свежий воздух. Снимает с себя футболку, оставаясь в простых спортивных брюках, и ложится рядом со мной. Хватается за ворот рубашки на мне и расстегивает пару верхних пуговиц. Смотрит на меня с теплой, но загадочной улыбкой, обхватывает мой затылок, зарывается в волосы, продолжая осматривать меня с улыбкой.

— Что за загадочный взгляд? — не могу не улыбнуться ему в ответ.

— Да вот думаю.

— О чем? — накрываю руками его сильную грудь, нежно лаская пальчиками.

— О том, что тебе очень пойдет фамилия Громова. Виталина Громова. Хорошо звучит, не находишь? — приподнимая брови, произносит он.

— Ммм, не знаю. Еще не думала об этом.

— Подумай, пока меня не будет. Какой у тебя размер кольца? — неожиданно спрашивает он.

— Все так серьезно?

— Все очень-очень серьезно, Кошка, — усмехается мне в губы и целует, всасывая их, лаская языком. Спускается дорожкой поцелуев на шею. Слегка оттягивает мои волосы. Но сейчас его ласки сдержанные, мягкие, без резких движений. Словно я хрустальная и он боится, что я разобьюсь. Он спускается ниже, лаская языком ключицы, ложбинку между грудей, вызывая легкую дрожь во всем моем теле.

— Люблю тебя, котенок, — шепчет он, вновь возвращаясь к моим губам.

— Меня никто никогда так не любил. Покажи мне, что значит любовь, — прошу его, а сама зарываюсь в его волосы на затылке.

— Любовь — это нечто большее, чем секс, прикосновения и поцелуи. О ней нельзя рассказать или показать, как она выглядит, ее нужно почувствовать. Ты ее чувствуешь? — спрашивает он, вновь улыбаясь мне в губы.

— Чувствую, — тяну его к себе теснее, обнимаю, утыкаюсь в его шею, целую ее. Глубоко дышу, вдыхая его терпкий мужской запах. Саша так быстро стал для меня всем. Всем, чего мне не хватало в жизни. Мудрым отцом, братом, другом, любовником и мужчиной, которого я обожаю. Он — вся моя жизнь. Только благодаря ему я жива и жду маленькое чудо, нашего ребенка. Ради него я почти искоренила из себя монстра.

— Так, прекратили целоваться! Любовью сыт не будешь. Я завтрак принесла, — в комнате раздается голос Кати, которая проходит в спальню с подносом. — Нашу будущую маму нужно хорошо кормить, — Саша отрывается от меня, встает с кровати, поправляет одеяло, накрывая мои ноги, и забирает у Кати поднос, благодаря за завтрак. Женщина отмахивается от него и спешно выходит из спальни.

— Ешь, Катя печет очень вкусные блины, — говорит он, садясь рядом со мной, отнимает чашку кофе и протягивает сок.

— Тебя разыскивает Оксана, — оповещает он меня. После моего рассказа он прекратил называть ее моей матерью и так же, как и я, стал называть эту женщину по имени.

— Видно ее карта тоже заблокирована, раз она обеспокоилась моим отсутствием. А ты откуда знаешь, что она меня ищет? — спрашиваю я, наслаждаясь вкусными Катиными блинчиками с творогом.

— Она приходила в офис, звонила мне. Я сказал, что с тобой все в порядке, но не сообщил, где ты. Позвонишь ей, поговоришь?

— Нет, пусть живет как хочет. Ты лучше мне скажи, куда ты уезжаешь. Просто на работу или…

— Или, — отвечает он, мгновенно меняясь в лице.

— Ты его нашел? — тихо спрашиваю я, боясь произнести имя своего монстра.

— Нет, Виталина, я только знаю, что он где-то в городе. По факту он мертв, но я выяснил, под каким именем он въехал в страну. И сегодня я встречусь с людьми, которые так же, как и я, заинтересованы в его смерти. Он почти четыре года изображал мертвеца, скрываясь от них. Я подкину им уже собранную информацию, и не сомневаюсь, что они его найдут.

— И что с ним сделают?

— Ну, Вербицкий по документам давно труп, сгоревший заживо в собственной машине. Так что ничего не поменяется, Виталина. Это станет моим условием — устроить ему такую смерть. Поверь, Кошка, сгореть заживо — очень мучительная смерть.

— Хорошо. Я надеюсь, так и будет, — твердо говорю я, ни грамма не стыдясь своих слов, и Саша со мной согласен, он немного злорадно усмехается мне в ответ.

После завтрака мы еще долго валялись в кровати, и Саша рассказывал мне про свою молодость, семью, родителей, даже про бывшую жену, ничего не утаивая. Он всегда был искренен со мной и всегда говорил, что думает. И я нисколько не ревновала его к прошлому, наоборот, было очень интересно слушать о его жизни. Потом он обрабатывал мои руки, постоянно хмурясь, смотрел на мои еще незажившие шрамы. Мне было не по себе, и в этот момент я отводила глаза. Но потом он целовал мои пальцы и забинтованные запястья. Я действительно смутно помню, как это сделала. Я была в каком-то странном состоянии аффекта. А мысль, что я могла убить не только себя, но и нашего ребенка, приводила меня в ужас.

— Ну все, моя девочка, мне пора. Я постараюсь быстро к вам вернуться. А вы ведите себя хорошо. Пейте витамины, слушайте врача и психолога, который придет поговорить с тобой в три часа.

— Ты обращаешься ко мне на «вы»? — усмехаюсь я.

— Нет, я обращаюсь к тебе, моей любимой женщине, будущей жене и к своей дочери, — Саша сползает куда-то вниз, задирает рубашку и покрывает мой совершенно плоский живот поцелуями, а потом прикладывается ухом и что-то слушает, словно так что-то можно услышать.

— С чего это ты взял, что там дочь? — зарываясь в его волосы, спрашиваю я, начиная чувствовать неприкрытое счастье, любовь, которые никогда раньше не ощущала.

— У меня уже есть сын. И я хочу дочь, — твердо заявляет он. — Еще одну маленькую девочку, похожую на тебя. А я всегда получаю то, что хочу.

— Ты такой самоуверенный, Громов, — смеюсь я, когда он начинает меня щекотать. — Но я надеюсь, что так оно и будет, — говорю я, а сама понимаю, что была действительно полной дурой. Я могла давно все рассказать Саше и быть с ним счастливой. Он с самой первой нашей встречи закрыл мою пустоту, наполнив жизнь десятками эмоций, и я жалею только о том, что поняла это только сейчас.