ГЛАВА 15

Александр

Моя жизнь давно сложилась и устоялась. Все, чего я хотел в юности — я добился, и достиг почти всех целей, к которым шел. Я полностью состоялся в бизнесе и в обществе. И наивно полагал, что состоялся как отец. Денис всегда был сыном, которым я гордился. Если быть честным, он — все что есть в моей жизни. Бизнес, капитал, вложения, все это не имеет никакого смысла, если тебе все это некому оставить. Последние двадцать лет все, что я делал — было ради сына и его будущего. У моих родителей не было большого бизнеса и капитала, им нечего было мне оставить или оказать помощь в развитии. Всего я добивался сам. Я хотел для Дениса другой жизни. Хотел, чтобы он никогда не задумывался о финансовой стороне жизни, развивался и занимался именно тем, что ему нравится. Жил в свое удовольствие.

А теперь из-за меня мой сын пускал свою жизнь под откос. Денис пропускал важные тренировки и почти забросил университет. И все чаще моя охрана докладывала мне, что он проводит вечера и ночи в злачных ночных клубах, гуляя на полную катушку. Тренер по хоккею, мой давний знакомый, все чаще жаловался, что он практически не играет, у него пропало желание и стремление, его игра стала похожа на бесполезное катание на льду. Он спрашивал меня, все ли в порядке в семье. А что я мог сказать? Проблема определенно была — во мне. Ни видеть, ни слышать Денис меня не хотел. Если я находил его и пытался поговорить, он попросту меня игнорировал. Смотрел волком с презрением, и бросал, что проживает свою жизнь как хочет и не собирается спрашивать у меня совета. Я теперь не являюсь для него идеалом. Ну что ж, я заслужил. Я совершил ошибку. Но делал все осознано. Я не привык подавлять свои чувства и жить, обманывая себя. Я все же надеялся, что Денис перебесится, переболеет. Кто в его годы не уходил в загулы? Как ни крути, это — тоже опыт, который нужно пройти. Я следил за ним, не давая уйти в полный отрыв, просил тренера поговорить с ним и дать временную поблажку. Это же Денис, мой сын, хоккей — это его мечта и цель в жизни. Он сильный, целеустремленный и у него все получится. Он не погубит свою жизнь из-за то того, что его отец эгоист, который не смог наступить себе на горло и задушить на корню чувства к Виталине.

Вита — та, ради которой я пожертвовал всем самым дорогим, не выходила у меня из головы по сей день. Я следил и за ней. Ну не смог я оставить ее в покое. Да, я устал стучать в закрытую дверь, но забыть не смог, и, наверное, никогда не смогу. Как я, черт побери, сейчас понимаю Дениса и его агонию. Потому что тоже безумно в нее влюблен. Она — просто маленькая девочка или женщина-кошка, а я думаю о ней каждую гребаную минуту в течение месяца. Я знал, что она уехала за город. Мои люди доложили, что она живет в маленьком домике возле леса и озера. Возможно, ей просто нужно было подумать и побыть в одиночестве. Я не спешил к ней. Да и зачем, если она вновь уйдет. Хотя меня разрывало от желания сорваться, приехать к ней, и вновь сделать сотую попытку сблизиться. Но ее стены настолько высоки и крепки, что мне, наверное, никогда их не пробить. Да и нельзя сблизиться с человеком, который не хочет тебе открываться.

Я знал, что утром она вернулась в город, мне доложили. Мои люди не прекращали за ней следить. Я знал, что она вновь купила билет в Европу, и меня целый день разрывало от желания купить билет на тот же рейс и лететь куда угодно, лишь бы с ней, лишь бы вновь получить свою дозу внутреннего удовлетворения и счастья. Чувствовал себя сталкером или параноиком, следящим за девушкой, но ничего не мог с собой поделать. Она улетает, даже не думая обо мне. Наверное, стоит отпустить ее. Кошки должны гулять сами по себе.

Битый час сижу в кабинете и сдерживаю себя от безумного желания бежать к ней. Пытаюсь просматривать бумаги, делать поправки, а сам каждую минуту смотрю на телефон, в ожидании очередного звонка от человека, который сообщит мне, что в данный момент делает моя девочка. Она скорее всего не простит мне, если узнает, что я за ней следил. Но, надеюсь, она этого не узнает. Я уже мысленно ее отпускаю. Как только Виталина поднимется на борт самолета, я прекращу слежку. Я и сам, наверное, сбегу и уеду на другой конец света, пытаясь прийти в себя. И угораздило же меня безнадежно влюбиться в моем возрасте. Я бы мог посмеяться над собой, но было не до смеха. Хотелось пойти по пути Дениса. Напиться и найти ей замену. Подделку, суррогат, выбить клин клином, сделать все что угодно, лишь бы не думать о ней хотя бы какое-то время. Не представлять, рисуя ее образ в голове.

В какой-то момент вместо текстового отчета на мой телефон поступает звонок от парня, который следит за Виталиной. Моментально отвечаю, чувствуя, как сердце ускоряет ритм от какого-то предчувствия.

— Девушка вышла от психолога… — в трубке повисает пауза, заставляющая меня сломать карандаш в руке. — В общем, она выбежала из здания, сняла туфли, отшвырнула их у всех на виду, села в такси и доехала до аэропорта.

— Где она сейчас? В аэропорту?

— Нет, она долго простояла возле касс, а потом побрела в сторону гостиницы. Выглядела она полностью потерянной. И, извините меня, но мне показалось, что она невменяема.

— То есть Виталина выбежала от психолога, сняла туфли и босиком ходила по аэропорту, а ты только сейчас мне об этот сообщаешь?! — Моментально прихожу в бешенство, соскакиваю с места, быстро надеваю пиджак, хватаю ключи от машины и бегу во двор, по пути выслушивая невнятные оправдания парня, который говорит мне, что хотел для начала проследить за ней, понять, что происходит и только потом мне докладывать.

— Я, бл*дь, просил тебя анализировать и что-то понимать?! — кричу в трубку, садясь за руль машины. — Я просто просил следить и докладывать! Что она сейчас делает?!

— Вошла в гостиницу, регистрируется, — четко оповещает меня парень.

— Оставайся там, пока я не приеду! — сбрасываю звонок, и понимаю, что мое решение сегодня остаться в загородном доме было самым верным, так как отсюда совсем недалеко до аэропорта. В голове крутятся разные мысли о поведении Виталины. Что могло произойти у психолога, что Вита бежала оттуда сломя голову? Почему она не улетела, как планировала? И зачем направилась в гостиницу? Определенно, что-то происходило. Что-то нехорошее и пугающее. Возможно, она выгонит меня и не объяснит своего поведения, но я должен убедиться, что ней все в порядке. Никогда не верил в предчувствие, считая все это чушью. Ну не может простой человек ощущать на расстоянии другого человека! А сейчас гнал на полной скорости, чувствуя, как внутри все стягивается в тугой узел. Странное чувство тревоги, от которого мне было не по себе. На мой телефон пришло сообщение и я был сильно удивлен, увидев новый номер Витамины. Открываю сообщения и почти задыхаюсь от текста. Всего три слова, от которых я, наверное, должен был прийти в восторг. «Я тебя люблю…», но ее поведение и гребаное многоточие не давали мне насладиться ее признанием. Эти слова выглядели как прощание. Ну что ты, моя хорошая, задумала прощаться со мной таким образом? Не получится, я вновь бегу к тебе.

Паркуюсь возле гостиницы, ровно когда к зданию с раздражающим визгом сирены подъезжает скорая. Выхожу из машины, иду к главному ходу, пропуская вперед врачей, но меня тормозит мой парень, докладывая о том, что Вита не выходила. Отмахиваюсь от него, отправляю домой, краем глаза замечаю на парковке возле гостиницы странного мужика в темно сером костюме-тройке, облокотившегося на синий внедорожник. Он спокойно курит, и с интересом наблюдает за происходящим. Не просто со скучающим видом от нечего делать, а очень внимательно, словно фиксирует каждую деталь. Встречаюсь с ним взглядом, отмечая, что мужик смотрит на меня с какой-то ненавистью и, кажется, слегка ухмыляется. Но у меня нет времени на него, меня отвлекает вопль женщины в холле, и я прохожу внутрь.

— Я просто хотела… — постоянно всхлипывая и отпивая воду, причитает женщина, обращаясь к молодой девушке с бейджем, которая ведет ее к дивану. — Полотенце… я забыла положить полотенца и халат… я постучалась, но никто не открыл… дернула за ручку и дверь сама открылась. Я просто хотела положить полотенца и уйти… — женщина вновь глотает воду, тяжело дыша. Я не знаю, о чем она говорит и к чему в отеле скорая. Конечно, кому угодно могло стать плохо, но вот только во мне все происходящее вызывает такое неспокойное щемящее чувство. — Дверь в ванную была открыта… а там… там… она, вся в крови… как в фильме ужасов…. Мне вообще показалось, что она мертва… — женщина запивает свои надрывные слова водой, а я уже несусь наверх, краем уха улавливая слова девушки которая говорит, что сразу знала — эту девушку нельзя было заселять в номер.

В голове пульсировали только слова женщины внизу: «мне показалось, что она мертва», «показалось что мертва», «мертва», а мне казалось, что это я сейчас умираю, когда вижу, как медики на носилках выносят очень бледную, почти синюю Виталину из номера. Я окаменел, парализованный каким-то жутким страхом, и оглушительной болью, которая разрывала грудную клетку. Немного пришел в себя только когда увидел ее туго перебинтованные запястья, с сочащейся кровью и капельницу, которую молодой парень нес за носилками. Женщина, шедшая рядом, говорила по телефону, о том, что им срочно нужна кровь для переливания. Они очень спешно спускались вниз, мотая безжизненное тело моей девочки из стороны в сторону. У меня еще не возникало вопросов, что с ней, почему у нее перебинтованы руки и что случилось. Я бежал за врачами и не мог оторвать глаз от ее бледного лица.

Не помню, как оказался на улице, я ничего вокруг не видел, только очень бледное лицо Виталины. Я осматривал ее как ненормальный, пытаясь уловить дыхание. Хоть какие-то признаки жизни. Они занесли ее в скорую, подключая к каким-то аппаратам. Когда я захотел сесть в машину, парень грубо меня отстранил, схватив за пиджак. Я был готов сломать эту руку, которая не пускала меня к Виталине. Отшвырнул парня от себя и ворвался в чертову скорую.

— Вы кто? Вы родственник девушки? — нервно спросила меня женщина, что-то записывая в бумагах.

— Я ее… — сглотнул, зная, что если скажу, что я просто ее знакомый меня не оставят с ней ни в скорой, ни в больнице. — Я ее муж, — уверенно произнес я, и машина спешно тронулась с места, вновь с режущим слух звуком сирены.

— Ну что же Вы допустили тогда, чтобы Ваша жена порезала себе вены? — с едким осуждением спросила меня женщина. А я вновь посмотрел на ее кровоточащие стянутые запястья, и меня затошнило от самого себя. Я считал эти обвинения правильными. Я не знаю, что заставило Виталину захотеть лишить себя жизни, от чего она решилась на такой ужасающий поступок, но я был виновен в том, что оставил ее одну на этот месяц, устав от борьбы. Я должен был пытаться снова и снова, сделать сотни, тысячи попыток сблизится, но достучаться до нее. Тем более, что моя девочка тоже меня любит. Я должен был пробить эту стену, но не допустить того, что сейчас произошло.

Приборы пищат, на полной скорости машину скорой помощи трясет и подбрасывает на разбитой дороге. Смотрю на Виталину, и в моей голове она кажется мне не живой, поднимаю взгляд к приборам, которые убеждают меня в обратном. Хочется взять ее за руку и отдать моей девочке все свое тепло, потому что мне кажется, что ей ужасно холодно. Тяну к ней руку, но тут же одергиваю себя, боясь прикоснуться к ее израненным рукам и причинить боль. Из груди рвется болезненный крик, вынуждающий меня кусать собственные губы.

— Кая группа крови у Вашей жены? — спрашивает меня женщина.

— Не знаю, — что я мог сказать, когда действительно ничего про нее не знаю. Я бы и рад узнать про нее все вплоть до мелочей, только она не позволила мне этого сделать. Женщина недовольно хмыкает, начиная проводить какие-то манипуляции. Хочется взять моего котенка на руки, прижать к себе, согреть, отдавая ей все свои жизненные силы до последней капли, но я сейчас бессилен и вся моя надежда на вот эту недовольную женщину.

— Держись, котенок, прошу тебя, моя девочка. Ты же сильная, не оставляй меня. Не сбегай так далеко, что я не смогу тебя найти, останься со мной, — повторяю эти слова словно молитву, тихо, беззвучно шепча, смотрю на Виталину. Дальше все проходит в какой-то прострации, в густом липком тумане. Мы почти подъезжаем в больнице, как один из приборов начинает сильно пищать, разрывая мое сердце к чертовой матери. Женщина начинает суетиться, быстро наполняя шприц каким-то лекарством. А безжизненная Виталина вдруг начинает очень глубоко дышать, словно бессознательно задыхается.

— Что происходит? — спрашиваю я, резко соскакивая с места, чувствуя, как по телу проходит озноб. Но мне никто не отвечает. В голове раздается жуткий гул, больше похожий на скрип. Никогда в жизни не чувствовал себя настолько беспомощным. А сейчас мне казалось, что земля уходит из-под ног, все с треском рушится и я ничего не могу с этим поделать. Меня накрывает болью, отчаянием, какой-то кромешной тьмой и страшной мукой. Я впервые до ужаса, проносящегося холодным потом по телу, боюсь потерять свою женщину.

* * *

Я не знаю, сколько прошло часов с тех пор, как мою малышку забрали в один из десятков больничных помещений, не пуская меня к ней. Я метался по чертовым коридорам, похожим на лабиринт, и бился головой об стены в ожидании, когда ко мне хоть кто-то выйдет и скажет, что с моей девочкой. Даже когда я успокаивался и опускался на больничные стулья, душа внутри меня металась и задыхалась. За это время я испытал тысячи эмоций, от жгучей ненависти к самому себе, до полного отчаяния. Меня мучил только один вопрос. Почему?! Почему она это сделала?! От чего молодая, красивая девушка решила лишить себя жизни?! Но она пыталась это сделать не в первый раз. У моей девочки давно болит душа, и это был рецидив.

Я был готов молиться кому угодно. Богу, дьяволу, лишь бы с Виталиной было все хорошо. В какой-то момент дверь скрипнула, и ко мне вышел лысый пожилой мужчина. Он спокойно с усталым видом хотел пройти мимо меня, но я схватил его за руку, останавливая. Мужик, попытался дернуться и высвободится из моего захвата, но я вцепился в него мертвой хваткой.

— А, это Вы ее муж? — недовольно произнес мужик, смотря на сдавливающую его плечо руку.

— Что с ней? Как она?! — буквально рычу, ему в лицо, потому что устал от людей, безразличных к чужой боли. Мне надо знать, что ее можно трогать и перевозить и тогда я увезу ее в свою клинику к своим врачам.

— Не кричите, здесь больница, а не базар. Что вы от меня хотите? — с недовольством спрашивает он, дергая плечом, пытаясь вырваться.

— Я хочу полную информацию о состоянии Виталины! — все таки отпуская его, отвечаю я, но тон не снижаю. Он смотрит на меня с таким высокомерием, будто считает себя Богом, а мне хочется врезать по его недовольной физиономии за то, что заставляет меня мучиться от неведения.

— Пройдемте в мой кабинет, — кидает он мне, и идет вперед. Когда мы, доходим до кабинета врача, он устало опускается в кресло, трет свой морщинистый лоб и глубоко вдыхает. Я сажусь на стул напротив и смотрю вопросительным взглядом в надежде, что он, наконец, начнет выдавать мне информацию.

— В общем Ваша жена подошла к суициду со знанием дела, — хмыкает он. — Вены мы зашили, кровь перелили, ее состояние сейчас стабильно. В таких случаях обычно через пару дней мы отправляем больного в психиатрию, но учитывая то, что Ваша жена в положении и Вам несказанно повезло, что плод удалось сохранить, то она останется здесь. Но когда она проснется, все равно ее будет вести психиатр и мы поставим ее на учет, — он еще что-то говорит, но я уже ни хрена не слышу. В моей голове отпечатываются только слова о том, что Виталина в положении. Зажмуриваю глаза до боли, и не могу в это поверить. Меня накрывает неконтролируемой злостью на Виталину. Как она могла сделать это с собой, будучи беременной?! Как она могла лишать жизни не только себя, но и ребенка?!

— Какой срок беременности?! — перебиваю его.

— Четыре-пять недель. Вы не знали? Хотя не удивительно, срок маленький, возможно, Ваша жена сама не знала.

— Я хочу немедленно ее увидеть.

— Сейчас это невозможно. Она проспит до утра. Приходите утром в часы посещения, — говорит он и встает с кресла, включая чайник на подоконнике, показывая мне этим жестом, что все сказал.

— Как Вас зовут? — спрашиваю, даже не думая уходить и ждать до утра.

— Юрий Константинович.

— Так вот, Юрий Константинович. Мне нужна отдельная комфортабельная палата, полный уход и должное лечение для моей жены. Никакого психиатра Вы не вызываете, ни на какой учет Вы ее не ставите. Я найду для нее своего психолога.

— Вот оно как, усмехается врач. — А делегацию профессоров из Германии Вы не хотите? — с иронией произносит он.

— Надо будет — захочу! — вполне серьезно отвечаю я. — Ваш номер телефона привязан к карте? — мужчина, оборачивается ко мне, удивленно приподнимает брови.

— Да, но я Вам его не скажу, мы и без этого сделаем все, что предусмотрено по закону, — так гордо отвечает он, словно наша медицина — венец всего.

— А мне и не надо его говорить, — усмехаюсь я и беру с его стола визитку, открываю приложение и перевожу на его счет крупную сумму, о чем сразу же оповещает его телефон. Мужик открывает сообщение, повисает недолгая пауза и выражение его лица заметно меняется. С него слетает усталость, надменность и пренебрежение. Он берет стационарный телефон и приказывает перевести Виту в палату на четвертом этаже.

— Ну что же, запишем как простую травму с потерей крови. Но за ее психическое состояние я тогда не отвечаю. И если будет рецидив, то все останется на Вашей совести. А здоровье мы поправим, хотя там уже нет особых проблем, здесь больше психическое состояние… — начинает объяснять он.

— Номер палаты? — прерываю ее я.

— Пятьдесят восьмая, справа по коридору. И наденьте халат, — он указывает мне на стул, на котором висит халат.

* * *

Всю ночь я просидел возле ее кровати, смотря на очень бледную спящую Виталину. Врач сказал, что она проспит до утра, и сидеть возле ее кровати бесполезно, но я не мог ее оставить. Мне было важно, чтобы первое, кого увидит Виталина, как только откроет глаза — был я. Я вообще теперь не смогу ее оставить. Хочет она этого или нет, она будет со мной. Жить в моем доме и носить под сердцем моего ребенка. Смотрю на нее, такую маленькую, бледную, беззащитную и не могу до конца поверить, что вновь стану отцом. Казалось бы, что может быть лучше: девушка которую я люблю, носит моего ребенка. Но то, что она хотела убить себя вместе с ребенком, вынуждает меня сходить с ума от ужаса. Зачем, маленькая? Зачем, Котенок?! Чего или кого ты так боишься? Только скажи мне, Котенок, и я переборю все твои страхи и сделаю тебя самой счастливой. Откройся мне. Сейчас это просто необходимо. Постоянно шепчу ей эти слова, аккуратно, невесомо гладя ее по волосам, щекам, скулам.

На улице расцветает, а я не чувствую усталости. Ни есть, ни пить, ни спать не хочу. Я хочу, чтобы она проснулась и посмотрела на меня своими красивыми янтарными глазками. И если моя девочка не знает, что беременна, я хочу ей об этом сообщить. В палату вошла сонная медсестра, сняла с Виталины капельницу, освобождая ее от этих трубок и иголок.

— Не переживайте, — тихо обращается она ко мне. — Она скоро проснется и будет чувствовать только слабость. Но и это со временем пройдет.

— Это хорошо, — киваю я ей. — Можете с ней посидеть, мне нужно выйти, позвонить?

— Да, конечно, — охотно кивает девушка. Выхожу в коридор, иду в конец, ближе к лестнице. Подхожу к аппарату с кофе, беру себе эспрессо без сахара, набираю номер своего помощника. Говорю, что меня не будет в офисе, и прошу его найти мне самого лучшего психолога в этом городе, желательно женщину, и скинуть все данные мне на телефон. Подхожу к окну, отпиваю горячего кофе, пытаясь взбодриться, собраться с мыслями и набираю номер Эльвиры. Виталина вчера бежала именно от нее и я хочу знать, что, черт побери, там произошло, что толкнуло мою девочку на такой ужасный поступок. Но номер психолога Виталины отключен и меня постоянно переадресовывает на чертов автоответчик. Но я еще обязательно найду эту женщину и вытрясу из нее всю правду. Допиваю кофе, выкидываю пластиковый стаканчик в урну и возвращаюсь к палате. Вхожу и вижу, как медсестра буквально наваливается на Виту, пытаясь уложить ее на место. А моя обессиленная девочка старается ее оттолкнуть, тихо и хрипло шепчет, что ей нельзя здесь быть и ее найдут.

— Отпустите ее немедленно! — приказываю я и женщина тут же отходит от Виты.

— Саша, — как-то облегченно проговаривает моя девочка и сама падает на подушку.

— Выйдите, — прошу медсестру, а сам кидаюсь к своей девочке. Вновь сажусь рядом с ней, пододвигаю стул к кровати. Не успеваю ничего сказать, как Вита хватает меня за руку и пытается сжать.

— Не уходи, пожалуйста, не уходи, — повторяет она и каждое слово дается ей с трудом.

— Нет, моя маленькая, я не уйду. Я больше вообще никогда тебя не оставлю.

— Я боюсь его. Где он? Он найдет меня, — в каком-то страхе проговаривает Виталина и вдруг резко подрывается с кровати, подаваясь ко мне.

— У тебя есть охрана. Пожалуйста, пусть они будут рядом, потому что он найдет меня, обязательно найдет, — обеспокоенно и даже запуганно произносит она, оглядываясь по сторонам, до конца не понимая где находится.

— Кто найдет? — спрашиваю я, убирая растрепанные волосы с ее еще немного бледного лица. — Виталина, я пригоню сюда целую армию, если тебе будет так спокойнее. Просто скажи мне, кого ты боишься? — обхватывая ее лицо ладонями, смотрю в немного потускневшие янтарные глазки.

— Я… Он… он живой, понимаешь? — спрашивает она, обхватывая мои руки, сильнее прижимая их к своему лицу. Вита немного закашливается, и я поднимаюсь со стула, чтобы налить ей воды. Но она хватает меня на руку и тянет на себя, обхватывает мой торс руками, утыкается в меня, сильно прижимаясь.

— Не уходи, пожалуйста, мне страшно без тебя. Мне так страшно, — говорит она, почти плача.

— Вита, я больше никогда тебя не оставлю, я просто хотел налить тебе воды. — Она разжимает руки и обессилено падает на подушки. Пока я наливаю ей воды, Вита поднимает свои перебинтованные запястья и внимательно их осматривает с каким-то ужасом в глазах, как будто только сейчас осознает, что натворила. Я подхожу к ней со стаканом воды, а она прячет свои руки под одеялом и отворачивается к стенке как маленькая нашкодившая девочка. Только вот это все не детские шалости, это игра на жизнь.

— Выпей воды, — помогаю ей приподняться, поправляю одеяло, и пою мою обессиленную девочку водой, стирая большим пальцем с ее скулы струйку воды. Отставляю стакан, беру ее за руку, аккуратно поглаживая холодные пальчики, накрываю ее животик через одеяло.

— Почему? Зачем ты это сделала? Ты хотела убить не только себя, но и нашего ребенка, — тихо произношу я, смотря, как она сглатывает и смотрит на меня как затравленный зверек.

— Какого ребенка? О чем ты?! — она все же не знала, что беременна.

— Ты ждешь нашего ребенка Виталина. Срок — примерно четыре-пять недель.

— Нет, как это могло произойти? — с протестом и недоумением в глазах, тихо, хриплым шепотом спрашивает она.

— Тебе рассказать, как это произошло? — горько усмехаясь, спрашиваю я.

— Я не знала, честно. Я не чувствовала… — оправдывается она. Вновь поднимается, обхватывает меня за шею, прижимается ко мне щекой. — Боже, — она начинает всхлипывать, тем самым разрывая мою душу на куски. Укладываю назад на подушки, нависаю над ней, облокачиваясь на одну руку. — Я сама не знала, что творю, он нашел меня, он… я так испугалась. Я не хотела, чтобы все повторилось вновь. Честно, я даже не помню, как это сделала. Я… я…я… — ее начинает трясти, и она отчаянно цепляется за мою шею, сильно стискивая мои волосы. — Я просто хотела быть свободной. Я не хочу вновь стать его игрушкой и рабыней, — стискиваю челюсть, почти кроша зубы. Потому что мне срочно нужно узнать, кто этот мудак, которого она так сильно боится, что готова лишить себя жизни.

— Виталина, котенок мой, тихо, тихо, — целую ее закрытые глазки, щеки, губы. — Тихо, успокойся. Я здесь, с тобой, и тебя никто не тронет. Я не позволю! Если ты кого-то боялась, почему ты просто не послала мне два простых слова: «Саша, помоги»?! Я бы приехал и забрал тебя. Всего два чертовых слова и тебе некого бояться, — с досадой произношу я, а в голове мелькают кадры вчерашнего дня. Как вспышка, четкий образ мужика возле внедорожника, который долго и со злобой смотрел мне в глаза. И мне срочно нужно знать, кто он. Она хочет что-то сказать, слабо отвечая на мои поцелуи, но находя в себе силы крепко держаться за мою шею, ища защиты, когда в палату входит медсестра, а следом за ней Юрий Константинович. Они хотят ее осмотреть и провести какие-то процедуры, просят меня выйти.

— Нет! Нет, останься! Не уходи! — вновь впадая в истерику, просит Виталина, когда я пытаюсь от нее оторваться.

— Девочка моя, я не уйду, я буду здесь. Ты должна взять себя в руки и попытаться успокоиться. Ты носишь нашего ребенка, которого вчера могла потерять. Пожалуйста, ради него, возьми себя в руки, а я всегда буду рядом, — шепчу ей на ухо, гладя по волосам, целую в висок и отпускаю. Дальше моя девочка набирается сил и позволяет себя осмотреть, но все равно постоянно ищет меня глазами, словно не верит мне и боится, что я уйду. Когда осмотр заканчивается, мой парень приносит нам еду, которую приготовила моя домработница, все строго по диете для восстановления сил. Не доверю ни одному ресторану готовить для моей беременной женщины, только моей домработнице.

— Ешь, — прошу ее, расставляя тарелки на специальном столике.

— Я не хочу пока есть, меня тошнит немного, можно я просто выпью вот это, она указывает на стакан. — И, кстати, что это?

— Это шиповник с медом, как раз то, что тебе сейчас нужно. Но ты все равно должна поесть. Тебя тошнит из того, что ты голодна.

— Боже, какой ты строгий, — улыбается Вита. А мне на душе становится немного теплее от ее улыбки. — Хорошо, я поем.

После того как Виталина почти все съела под моим пристальным взглядом, я все же решил начать неприятный для нее разговор, поскольку кроме нее мне никто не скажет, что происходит, и я не смогу найти этого ублюдка, которого она боится. Я определенно рисковал, не зная, как она себя поведет. Ее психологическое состояние очень шаткое и непредсказуемое. Поэтому в коридоре уже сидела психолог, с которой я договорился о встрече.

— Виталина, а теперь спокойно расскажи мне, кого ты боишься, — она меняется в лице, сглатывает. Откидывается на подушки и смотрит в потолок. — Виталина, если ты мне не расскажешь, я не смогу защитить тебя и нашего ребенка, — настаиваю я, подходя к ее кровати. — Хочешь ты этого или нет, ты носишь моего сына или дочь. Ты моя женщина, которую я люблю. Ты будешь со мной и станешь моей женой! И я должен все узнать, чем раньше, тем лучше! — я немного повышаю тон. Понимаю, что это сейчас категорически нельзя делать, но сам не могу справиться с эмоциями.

— Я не могу, — закрывая лицо руками, сдавленно произносит она, глубоко дыша себе в руки. — Это так грязно, мерзко и унизительно. Ты потом не захочешь быть со мной, тебе будет противно от меня.

— Господи! Что ты несешь?! Что бы с тобой не произошло в прошлом, я никогда от тебя не окажусь. Пожалуйста, Виталина, — отчаянно произношу я, пытаясь отнять ее руки от лица. Замечаю, что моя девочка плачет. Она зажмуривает глазки, пытаясь остановить поток слез, но они все равно беззвучно льются по ее щекам. Сажусь рядом с ней на кровать, стираю дорожки слез с ее лица, чувствую, что скоро сам сойду с ума. — Посмотри мне в глаза, — прошу ее я. Она открывает глаза, утирает слезы, смотря на меня с какой-то надеждой. — Ты любишь меня?

— Да, — отвечает она, задерживая дыхание.

— И я очень тебя люблю, — забираюсь рукой под ее одеяло, поглаживаю животик. — Внутри тебя живет маленький человечек. Беззащитный комочек, наш с тобой ребенок, который лишает тебя права быть ребенком и совершать необдуманные поступки. Ты теперь мать, Виталина. Ты должна защищать и любить его уже сейчас. И внутри тебя больше нет места монстру, которого ты боишься. Ты должна отдать… выдать его мне. Я сам буду с ним бороться. Ты хочешь, чтобы наш сын или дочь уживались вместе с монстром? — я рискую и иду на крайние меры, совершенно не зная, как она отреагирует на мои слова. Но у меня нет больше сил и времени на пробивание ее стен.

— Нет, нет! — мотая головой, отвечает она и, как ни странно, прекращает плакать, накрывая мою руку, гладящую ее живот. — Хорошо, я расскажу. Дай мне минуту, — киваю ей, молча садясь на стул, откидываюсь на спинку, чувствуя, как мышцы ломит от усталости, и голова тяжелеет с каждой минутой.

— О, Боже, ты устал, иди сюда, ляг со мной, — немного отодвигаясь, просит она.

— Рассказывай, Виталина, нет времени отдыхать.

— Я начну говорить, только если ты ляжешь со мной и обнимешь меня, — и меня несказанно радуют ее внезапные перемены. Похоже, моя девочка прислушалась к моим словам и все же взяла себя в руки.

— Хорошо, — устало улыбаюсь я. Скидываю туфли, расстегиваю первые пуговицы на рубашке и ложусь рядом с Виталиной, Кошка ластится во мне, ложится на мою грудь, обвивает меня ручками и глубоко вдыхает.

— Когда мне было пятнадцать лет, моя мать вышла замуж за Вербицкого Павла Алексеевича. — Его имя Виталина произносит так, словно это что-то гадкое, противное и нечто страшное, но я зарываюсь в ее волосы, нежно поглаживаю, позволяя расслабиться. — Ген. Директора одной из строительных корпораций. У моей матери такая профессия — удачно выходить замуж. До этого наши отношения были с ней больше дружескими. Оксана — это женщина подросток, и раньше мне это нравилось. Она могла спокойно находиться в компании моих подруг, и никто не чувствовал себя скованно. С ней было весело, она ни в чем мне не отказывала, и даже делилась со мной секретами про своих мужиков. Так вот, когда мы переехали в большой дом к Вербицкому, Оксана сказала мне, что мы теперь будем жить в шоколаде. Так, в принципе, и было. Вербицкий был щедр и ни в чем нам не отказывал. Он относился ко мне не как к бесплатному приложению к Оксане или обузе в виде чужого ребенка, он уделял мне много времени, беседовал на разные темы, интересовался моими увлечениями, желаниями, мечтами. Помогал советами, и я его начала уважать. Если Оксана была для меня подругой, то Павел, наверное, заменил мне мудрого и рассудительного отца, которого у меня никогда не было. И все были довольны: Оксана тем, что Павел принимает ее дочь как родную и ей не придется ему рожать, а я тем, что в моей жизни появился серьезный человек, который меня понимает и поддерживает. Казалось бы, что может быть лучше — мать-подруга и крепкая поддержка от Павла. Идеальная семья. Но все мои иллюзии на этот счет закончились ровно тогда, когда мне исполнилось шестнадцать лет. Павел закатил грандиозный прием по этому поводу. О таком дне рождении можно было только мечтать. Он арендовал целый клуб, пригласил группу музыкантов, от которых я фанатела, купил мне самое роскошное платье от французского модельера. В общем, я была тогда самой счастливой. Когда день рождения закончился, и мы приехали домой, Оксана тут же поднялась наверх, приняла свое снотворное и легла спать, а Вербицкий позвал меня в свой кабинет и заперся на ключ, я тогда была так счастлива, что даже не обратила на это внимание. Он спросил меня, все ли мне понравилось, усаживаясь рядом со мной на диван. Я была наивной, глупой девочкой и кинулась ему на шею с благодарностями и даже не сразу заметила, что он обнимал меня в ответ не так, как раньше. Не как отец, а… — Виталина напрягается, сглатывает, делая недолгую паузу, а я уже все понимаю. И не могу больше спокойно лежать. Мне хочется вскочить с места и живьем закопать ублюдка. Но я слушаю ее, ведь Вербицкий умер и мне нужно знать, кого она боялась вчера.

— В общем в тот вечер он четко дал мне понять, что вся его щедрость и интерес ко мне далеко не отцовский. Когда он начал прижиматься ко мне и задирать мое платье, я пыталась кричать, сопротивляться, отталкивая его, звала на помощь Оксану. Но все было бесполезно, мне никто не помог. Это потом я узнала, что его кабинет звуконепроницаемый как бункер, хоть бомбу там взрывай — никто ничего не услышит. Он мерзко мне шептал, что я его малышка, пытаясь снять с меня платье. Говорил, чтобы я не сопротивлялась и тогда он не причинит мне боли, но я не слушала его, царапала его ногтями, кусала, била кулаками, продолжая кричать, срывая горло. Тогда он разозлился и ударил меня по лицу, сорвал с себя ремень, связал мне руки, разорвал платье и взял меня, насильно навалившись на меня всем своим противным телом. Мне было жутко больно, до такой степени, что каждое его движение во мне разливалось болью в ногах и животе. Меня тошнило и почти выворачивало наизнанку, от его противных рук и губ, которые терзали мое тело. Я теряла силы с каждой минутой этой пытки, плача навзрыд, скуля, уже моля его отпустить меня и сопротивлялась до последнего. Позже я поняла, что в тот первый раз, он еще был очень нежен со мной, а вся настоящая боль и унижения еще впереди…