Глава восемнадцатая. Матвей. Расплата

— Может, съешь что-нибудь?

— Пошла нахуй.

— Как хочешь.

Лера лезет в морозилку, достает оттуда нечто, завернутое в полиэтилен, и от металлического запаха замороженного мяса и влажного картона желудок Матвея скручивает спазмом.

Он отталкивает жену от холодильника, ногой захлопывая морозилку.

Сверток выхватывает у нее из рук, открывает кухонное окно и выкидывает туда.

Те, кто припарковался поближе к дому, наверняка об этом пожалеют.

Ему насрать.

— Ты чего? — удивленно говорит Лера. — Чего ты бесишься?

— Свали нахер.

— Куда я свалю?

— Да мне похуй! — орет он ей в лицо. — В Дубайск к шахам, в деревню к бабке, куда угодно!

— Самолеты не ле… — начинает она, но Матвей резко оборачивается, и она затыкается.

— Пойду санаторий поищу какой-нибудь… — бормочет Лера, поднимаясь по лестнице в спальню.

Подальше от него.

Матвей давно не испытывает никаких нежных чувств по отношению к жене, пользуясь как домашними тапочками, но почему-то именно сейчас его прожигает стыд за этот срыв, который, впрочем, тут же гастнет, смытый злостью на само ее присутствие.

Переживет. Хочет жить красиво — потерпит.

Телефон, брошенный на барной стойке, противно жужжит, воскрешая воспоминания о бор-машине в детской поликлинике его родного города. Матвей смахивает его на пол, но современную технику стали делать слишком надежной, он продолжает вибрировать.

Приходится нагибаться и поднимать. На экране вызов от Паши. Примерно четырнадцатый за вечер. Да и на почте завал рабочих писем. Так бывает, если неделю не появляться в офисе и не отвечать на звонки.

С той ночи, когда Матвей вернулся с подкаста и долго стоял под ледяным душем, не обращая внимания на температуру, он игнорирует весь внешний мир.

А мир ему мстит. Не спит он тоже неделю.

Сбросив вызов, Матвей откладывает телефон на стойку, но тот снова начинает жужжать, вгрызаясь в полированный камень. Корпус совершенно целый, если не считать небольшой вмятины на нижнем углу.

Он смотрит на светящийся экран минуты три, пока идет вызов, словно залипнув в реальности. Или заснув с открытыми глазами.

И лишь когда телефон затихает, Матвей снова берет его и открывает контакт Марты.

Одна сука выносит ему мозг своими вопросами.

Другая сука разъебала его мир прямо на глазах у сотни баб.

Третья сука сломала ему жизнь.

И четвертая сука во всем виновата.

Он уже не понимает — кто из них кто.

Лишь знает, что они виноваты в том, что с ним происходит.

Размахнувшись, он швыряет телефон в кирпичную стену лофта. Ему кажется, что станет легче, если увидеть разлетевшиеся осколки. Но современные технологии держат удар.

Тогда Матвей разворачивается к стойке, на которой стоит открытый на странице с почтой ноутбук, хватает его и разламывает пополам, оставляя крышку болтаться на остатках проводов.

Бросает на пол и припечатывает ботинком, расшвыривая отвалившиеся кнопки клавиатуры по полу.

Он стоит посреди кухни своего шикарного лофта и трет пальцами воспаленные глаза.

Под веками темнота, в которой взрываются разноцветные вспышки.

Что-то он хотел?..

Ах, да!

Сгребает со стойки ключ от машины и направляется к лифту. По кнопке приходится бить несколько раз, прежде чем его двери неспешно открываются, и Матвей страшно жалеет, что он не может раздолбать лифт так же, как только что телефон и ноутбук.

Но когда он садится за руль своего «Лексуса», пристегивается и запускает двигатель…

Черная и густая, как смола, плотная вода накрывает его с головой.

Воздуха больше нет.

Опоры больше нет.

Ничего больше нет — только липкая черная тьма, забивающая легкие, тянущая в глубину, бездонную, бесконечную.

В одну секунду Матвей взрывается всем собой, пытаясь вырваться, хотя даже не понимает, куда рваться — вверх? Вбок? Вниз? Где свобода?

Лишь бы вырваться, лишь бы вдохнуть хоть глоток воздуха, увидеть хоть что-то, кроме беспросветной жирной тьмы, давящей со всех сторон.

…и снова он сидит в машине, с головы до ног покрытый ледяным потом, а рука на рычаге переключения передач дрожит.

Приходится закрыть глаза и вдохнуть.

Снова вдохнуть.

Машина на стоянке уже неделю.

С тех пор, как он вернулся домой на такси, а потом велел Паше перегнать «Лексус» на стоянку у дома.

Каждый день Матвей садится в нее — и выходит через несколько минут, не сумев справиться с собой.

Он не знает, что она сделала с ним. Та сука.

Он упал с небес много лет назад и наконец долетел до земли.

Разбившись на осколки.

И больше не может собраться в единое целое.

Матвей захлопывает за собой дверь машины и стоит некоторое время, щурясь в серое небо, с которого сыплется мелкий снег, снова и снова с маниакальным упорством укрывающий Москву белым погребальным покрывалом.

Разворачивается и выходит со двора под удивленным взглядом охранника у шлагбаума. Не то, чтобы он не видел жильцов, гуляющих пешком. Но не в одном свитере в минус двадцать.

Впрочем, он не чувствует холода.

Бывшая фабрика, переделанная под «общественное пространство», в одном из залов которой проходил подкаст, не так уж далеко от его дома. У входа в здание, как и много лет подряд на этом месте, толпятся стайки курильщиков. Сто лет назад они курили дешевые папиросы, пятьдесят — дорогие сигареты, а сейчас парят пластиковыми игрушечными вейпами со вкусом клубники.

Матвей проходит мимо них, не поворачивая головы.

Всем все равно.

Он поднимается на третий этаж по лестнице, не в силах ждать очередной невыносимо медленно ползущий лифт.

Открывает дверь в знакомый зал.

Только в эту секунду до его измотанного мозга доходит, что внутри может никого и не быть.

Скорее всего, помещение для записи подкаста просто арендовали на время.

Но Матвею везет.

Алиса там.

Она с удивлением оборачивается к резко распахнувшейся двери. Рядом с ней стоит незнакомая жирная бабища в темном балахоне. Промелькнувший на ее лице страх бодрит его инъекцией привычного удовольствия.

К сожалению, оно быстро растворяется в густой, похожей на гудрон, черной крови, медленно пульсирующей в его венах.

Матвей делает шаг вперед, одновременно нащупывая за поясом брюк сзади холодную рукоять Глок-19, который он забрал из сейфа перед выходом из дома.

Он выдергивает пистолет, но держит его дулом вниз.

Пока не целясь.

Пока.

Его голос хриплый, однако звучит совершенно спокойно:

— Ты думала, что поставишь меня на колени и тебе за это ничего не будет, сука?

Алиса смотрит ему прямо в глаза, и в ее взгляде нет ни тени страха, в отличие от стоящей рядом ее подруги.

Она не отступает, не сжимает кулаки, не делает гордого вида. Даже, как будто, становится более расслабленной и говорит спокойно и устало:

— Да никто тебя на колени не ставил. Просто я не стала тебя жалеть, спасать или любить, как другие женщины. И ты теперь не знаешь, что с этим делать. Тяжело без контроля, да?

— Контроль у меня, — Матвей стискивает рукоять «Глока» сильнее, борясь с самим собой.

Одна его часть хочет прицелиться прямо в лоб этой суке. Другая принуждает держать пистолет опущенным.

— Прежде, чем вытаскивать из меня все это дерьмо, тебе стоило бы задуматься о последствиях.

— Да, тяжело смотреть в зеркало, понимаю…

Алиса мимолетно гладит подругу по плечу, одним взглядом передавая ей заряд спокойствия и направляется к нему.

Вот тут самое время показать, что он настроен серьезно.

Чтобы она!.. Она! …!!!

Но мышцы становятся ватными, и правая рука так и висит плетью, пока она не подходит ближе и не вынимает пистолет из его пальцев.

Подбрасывает в ладони и дурашливо прицеливается в подругу.

Говорит:

— Пыщ-пыщ, Мор, ты убита!

Оборачивается к Матвею и протягивает ему «Глок» рукоятью вперед.

Он медленно протягивает руку и забирает его.

— Если ты пришел просто вывалить на меня свои страдашки, то иди нахуй, я тебе не мусорка, — не меняя легкомысленного тона, говорит ему Алиса. — А если хочешь, чтобы я тебе помогла, то просто попроси.

— Я тебя ненавижу, — выдавливает Матвей через силу.

Горло стиснуто спазмом и ему кажется, что его сейчас стошнит всей этой черной и густой водой, что наполняет его изнутри.

— Не меня, а себя, — педантично поправляет она. — Ты первый раз за много лет посмотрел внутрь, и тебе прям сильно не понравилось то, что ты увидел. Потому что там у тебя маленький мальчик, которого никто не любил и никто не обнимал.

Матвей не двигается с места.

Он чувствует, как горячо становится в голове. Словно огромный воздушный шар надувается там, распирая стенки черепной коробки.

Там пусто и горячо.

Он не понимает, что это за чувство. Такое с ним впервые.

— Но я не твоя мама, Матвей, — говорит Алиса и отходит к рюкзачку, висящему на спинке стула. Роется в одном из кармашков и что-то достает. — Вообще-то — никто не твоя мама, даже она сама. Так что не надо никого теребить и заставлять то обнимать тебя, то наказывать, то любить, то ненавидеть. Это утомительно. Разберись сам с собой.

Она протягивает ему картонный прямоугольник.

Он опускает глаза и читает на визитке: «Максим Игоревич Морозов, психотерапевт»

И номер телефона. Больше ничего.

— Мужчина? — спрашивает он удивленно. — Я думал, феминистки общаются только с женщинами.

— Все так, — кивает Алиса. — Но тебе к женщине еще рановато. Давай маленькими шажочками. Попробуй сначала поверить мужчине.

Матвей медленно заводит руку за спину и убирает пистолет за пояс.

Отчетливый выдох облегчения, который издает та, кого Алиса назвала Мор, почему-то его смешит.

Он легко и непринужденно выхватит «Глок» снова, если захочет.

— Он даст мне таблетки, чтобы я смог спать? — спрашивает он, все еще глядя на имя на визитке. — И есть?

— Не тот вопрос ты задаешь, — вздыхает Алиса. — Но да, он тебе выпишет все, что понадобится, он еще и психиатр.

— А какой — тот?

— Правильный вопрос — сможет ли он достать из тебя реальные чувства, если ты на них способен.

— А если их там нет?

— Я думаю, есть. Просто ты ведешь себя, как голодный уличный котенок, который лижет картонку, пахнущую мясом. Это не еда. Чувства — это не когда ты заставляешь кого-то прыгать перед тобой на цырлах. Зависеть от тебя. Обожать тебя.

— Разве?.. — он ухмыляется, но это ухмылка человека, пораженного инсультом.

Настолько кривая и страшная, что даже Алиса морщится и отводит глаза.

— Сам посуди, — она возвращается к рюкзаку и снова роется в нем. Выуживает сигареты и кивает Матвею. — Пойдем, в окошко покурим, а то ты отъедешь тут, если не начнешь нормально дышать. Курение — это дыхательная гимнастика для тех, кто не умеет медитировать.

Матвей двигается за ней, как в замедленном кино. Она распахивает окно зала, присаживается на подоконник и протягивает ему сигарету. Он достает зажигалку из кармана и подносит ей огонь.

— Спасибо, — кивает Алиса и глубоко затягивается. — Так вот. Сам посуди. Ты требуешь от других именно любви, а не простого послушания. Если бы ты был психопатом, неспособным любить, тебе бы хватило, что все пляшут под твою дудку и целуют твои ножки. Но ты хочешь, чтобы тебя любили. Как можно больше любили, словно…

Она не договаривает, потому что Матвей понимает смысл ее объяснения и заканчивает фразу сам:

— …это заразно. И если на меня будут смотреть с любовью, я почувствую, что существую и тоже могу любить.

— И ты наконец наполнишь ту бездну, которая осталась пустой из-за нелюбви матери. Но плохая новость в том, что никто другой эту бездну наполнить не сможет. Только ты сам. А самому себе операцию на мозге делать сложновато. Руки затекают. Поэтому…

Алиса кивает на визитку в его руке, которую он сжимает так сильно, что она уже смялась.

— Звони. И… знаешь, что?

— Что?

— Это твой последний шанс. Если сейчас все проебешь — окно возможностей закроется. Ты опять придумаешь, почему ты крутой, а я идиотка. Обвинишь всех вокруг и сломаешь еще какую-нибудь женщину, чтобы почувствовать себя лучше. И все. В следующий раз ты захочешь все изменить лет в семьдесят, когда будешь валяться в луже своей мочи, брошенный абсолютно всеми. Но…

Матвей смотрит на нее, но, судя по его глазам, Алисе он не верит.

Она это понимает.

Выдыхает дым сигареты и устало говорит:

— Тебе полегчает. Это я могу обещать.

Матвей смотрит на тисненые черные буквы.

Сигарета в его руке догорела уже до фильтра, а он так ни разу не затянулся.

— Мне кажется… — говорит он странным, сонным голосом, и взгляд его плывет, будто он снова проваливается в сон наяву. — Я уже почувствовал. Кое-что. Когда она была рядом — тепло. Когда уходила — холодно. Когда ненавидела — больно. И это пиздец, как страшно.

— Первый раз? — говорит Алиса очень тихо и медленно, чтобы не разбудить. — Почувствовал?

— Нет… но раньше мне удавалось… их контролировать. А сейчас… Она… Сильнее.

— Бедная девочка, — вздыхает Алиса, выбрасывает окурок в окно и хлопает в ладоши перед лицом Матвея. — Все! — говорит она, когда он, ошалело моргая, оглядывается по сторонам. — Вали отсюда. Раньше позвонишь — раньше выспишься.

Матвей послушно, будто и правда внял, направляется к двери и уже почти закрывает ее за собой, но на пороге вдруг оборачивается.

Алиса поднимает брови и ждет его вопроса.

Он хочет узнать — перестанет ли он ненавидеть себя?

И еще хочет узнать про… одного человека.

Но на него смотрят целых две женщины.

Ждут очередного проявления слабости.

И он перешагивает порог, так и не решившись.