Глава семнадцатая. Марта. Спалилась

— Обалдеть! Как ты догадалась!

Потухший взгляд Эммы вспыхнул в ту же секунду, когда она достала из подарочного пакета коробку с логотипом «Диор».

До этого момента она двигалась вяло, на мой приезд среагировала с умеренным энтузиазмом — чисто чмокнула в щечку и опять упала на диван, уставившись в телек.

Мама хлопотала на кухне и выглянула оттуда на полсекунды, чтобы поздороваться.

Искренне рад был только папа.

Но я привыкла.

Ну и я прекрасно понимала Эмму — справлять двадцатипятилетний юбилей в компании родителей и сестры не самое веселое занятие. Но это я черная овечка, ей же никак пока не удавалось оторваться от маминой заботы.

У нее даже руки затряслись, когда она потащила коробку на стол, чтобы открыть.

— Тебя снять? — Я достала телефон.

Она только отмахнулась.

Но я все равно включила камеру. Пожалеет же потом!

Я поставила рядом бутылку розовой «Вдовы Клико» и положила букет пионов.

Во-первых, так был шанс, что это небольшое дополнение она тоже заметит.

Во-вторых, они создавали более гламурный фон, чем древняя бархатная скатерть и мамин «уголок ипохондрика» с тонометром, валокордином и градусником, который убирался только по самым торжественным случаям.

Мне показалось, что в глазах Эммы мелькнуло разочарование, когда она достала из коробки белый пыльник, но уже через мгновение оттуда показался уголок сумки из розовой кожи, и все. Все. Визг, который издала моя младшая сестра, потревожил голубей на пять кварталов окрест.

— Это она!!! — Заверещала Эмма. — Та самая! Бантиком! Боже, боже, боже, Марточка!

Она буквально прыгнула мне на шею, продолжая визжать прямо в ухо.

Сумочку, тем не менее, из рук не выпустила.

Ролик, конечно, закончился на странной ноте.

Такое чудо, просто сил нет. Ее мужу очень повезет — не каждая умеет так радоваться.

Правда, у него будет высокая планка.

Ладно еще, мой подарок за какие-то жалкие несколько тысяч евро. Папа, например, на юбилей подарил ей новенькую красненькую «Мазду».

Ну, а мама…

— Давайте садиться за стол! — Мама появилась из кухни, как всегда, вся в суете. И в праздничном платье. Понятия не имею, почему мне генетически не передалось ее ведьминское умение при готовке не уляпываться с ног до головы. Но она всю жизнь сначала делала прическу и одевалась, а потом шла доделывать дела на кухне. И выходила оттуда свежая, пахнущая духами, а не жареной рыбой.

Запах рыбы выходил отдельно.

И чеснока.

К сожалению.

Я сглотнула, надеясь, что накатившая муть — временное явление.

Но Эмма, сидящая в кресле в обнимку со своей новой сумочкой, потянула носом и просияла:

— Это то, о чем я думаю?

— Да, дорогая, лосось в апельсиновой карамели. Специально для тебя — тройная порция чеснока.

— Ох, мам, это самый лучший подарок! — Просияла сестра.

И я в очередной раз вздохнула, глядя на то, как они с мамой смотрят друг на друга с нежностью. Конечно, лучший подарок. Я же разве спорю.

Вошедший папа тоже повел носом и заявил:

— Как же потрясающе мама ваша готовит, девочки! Почему ни одна из вас не унаследовала этот талант?

— Потому что мама — гений! — пропела Эмма. — А мы — ее жалкое подобие.

Она снова полюбовалась сумочкой на вытянутой руке, повертела ее во все стороны.

Мама принесла вазу с пионами и наконец убрала «уголок ипохондрика», освободив для нее место в центре стола.

— Ты как кукла Барби, — сказал папа, глядя на сияющую Эмму. — Розовая сумка, розовое платье, розовое шампанское, розовые цветы.

— Розовая у меня только помада и сумочка, — сурово возразила Эмма. — Платье персиковое, а пионы цвета фуксии!

— Фуксия — тоже цветок, — фыркнула я.

— Ма-а-а-а-ам, Марта опять умничает! — заканючила Эмма, глядя на меня смеющимися глазами.

— Марта, не обижай сестру, она младше, — автоматически отреагировала мама, даже не задумавшись о смысле диалога.

Я давно этого всего не замечала, но после записи подкаста с массовыми рыданиями и сдиранием засохших корок с детских травм, все это снова стало меня дергать. Вроде и не больно, но все равно бросается в глаза, как в первый раз.

— А мама еще и торт розовым сделала, — сдал ее папа. — Так что все равно Барби.

— Ну папа! Все равно оттенок не тот, что у Барби! — надулась Эмма. — И я умнее, чем Барби-куколки, мог бы заметить.

— Ты только что пожаловалась на Марту, что она умничает, — покачал головой папа.

— Ой, ну то, что Марта у нас умная дочь — и так известно, нечего ей это выпячивать. Пусть даст мне тоже поумничать.

— А ты самая красивая? — хмыкнула я. — Значит, мне можно покрасоваться?

— Ну вот ты опять! — закатила глаза Эмма. — День рождения сегодня у меня! Значит, я самая умная и красивая! Все! Закрыли тему. Где моя рыбка?

— Уже несу! — спохватилась мама.

Папа тоже подскочил с места, чтобы ей помочь, и вдвоем они вынесли блюдо, на котором были красиво разложены стейки лосося, покрытые оранжевой глазурью. Вокруг них громоздились художественно разбросанные ломтики картофеля, подрумяненные мини-шампиньоны, стебри брокколини, посыпанные пармезаном. Все это было сбрызнуто бальзамическим соусом и украшено листиками красного шпината.

Великолепное исполнение. Великолепная подача.

Я уверена — на вкус тоже великолепно.

Наверное.

Потому что в ту же секунду, как блюдо выплыло из кухни, и до поры слабый запах рыбы и чеснока раскрылся во всем великолепии своего букета, я почувствовала, что меня сейчас вырвет.

Тошнота была такой сильной, что я ни секунды больше не могла оставаться на месте и выскочила так быстро, что чуть не перевернула стол.

Рвало меня мучительно и долго, словно весь организм решил вывернуться наизнанку и дальше существовать внутренними органами наружу.

— Пиздец… — вот и все, что я смогла выдохнуть, когда спазмы наконец прекратились, и я осталась сидеть прямо на полу ванной, прислонившись к прохладной плитке стены пылающей щекой.

— Пиздец — это да, — подтвердила Эмма, просачиваясь внутрь. Дверь закрыть я забыла. — Кто у нас счастливый папочка?

— Я не…

Попыталась возразить, но поняла, что отрицать совершенно бесполезно. Не так я планировала рассказать о своей беременности. Не так.

Я с трудом поднялась на ноги, чувствуя себя, словно после многочасовой тренировки в спортзале. Включила холодную воду, умылась, испытывая совершено животное наслаждение от ледяной воды.

Закрутила краны и обернулась к Эмме.

Что скажет любимая сестричка?

— Мама там волнуется, — сказала любимая сестричка. — Но я ей наврала, что ты еще со вчерашнего дня жаловалась на несвежие суши, которыми тебя накормили на свидании. Так что теперь она с папой обсуждает, что нет никакого смысла ходить в дорогие рестораны — все равно отравят.

— Спасибо.

— Поговорим? — Эмма сплела руки на груди и вздернула подбородок, готовая к отказу.

— О чем? — устало выдохнула я.

— Не знаю, — дернула она плечом. — Ты выглядишь, как человек, которому надо поговорить. Хочешь — о новом сезоне Бриджертонов. Хочешь — о том, что будешь делать с ребенком.

Я вытерла руки о полотенце. Для меня мама вешала красное, для Эммы — розовое. И это все, что надо было о нас знать людям, приходящим в этот дом.

Покосилась на закрытую дверь.

За ней меня ждал божественный аромат рыбы и жареного чеснока.

Может, я лучше в ванной останусь жить?

— Мама кондей на фильтрацию включила, — мгновенно поняла мой взгляд Эмма. — Но пока выветривается, пойдем на балконе потусим.

— Холодно.

— Я тебе мамину шубу дам.

— А ты?

— А я в пледике.

Пока мы перемещались на балкон, а Эмма тащила мне из коридора огромную медвежью шубу, которой лет было, как мне, снова замутило. Но на балконе сестра быстро распахнула окно, и я глубоко вдохнула, чувствуя, как морозный воздух выжигает каждую молекулу рыбного запаха из моих легких.

Тяжелая шуба густо пахла старым зверем, но этот запах меня почему-то успокаивал. Я даже уткнулась носом в воротник, глубоко вдыхая.

— Даже не буду спрашивать, как тебя угораздило…

— Что-то новое придумали в этой области? — огрызнулась я.

— Придумали, — кивнула Эмма серьезно. — Примерно пятьдесят лет назад научились делать детей в пробирке.

— А. Нет. Я по старинке.

— Странно, — она хмыкнула. — Я была уверена, что моя сестричка-феминистка пойдет за ребенком только в банк спермы.

— Ты серьезно?

— Ну, чтобы не взаимодействовать с этими токсичными мужланами.

Наконец надышавшись, я отшла от окна и села в кресло. Эмма устроилась в другом, завернувшись в колючий красно-синий плед. Между нами стоял старый полированный столик с массивной хрустальной пепельницей на нем.

Папа давно бросил курить, но на балконе все осталось, как было.

Некоторое время курила Эмма и пользовалась этим наследством.

Мама почему-то позволяла. Мне, например, в шестнадцать здорово влетело, когда она нашла в кармане джинсов пачку «Мальборо».

— Вообще, конечно, я даже не думала, что ты решишься на ребенка, — сказала Эмма, пряча нос глубоко в недра пледа. — Вообще не твоя тема.

— Я не решалась. Оно само, — мрачно сообщила я.

— Тогда понятно… — Эмма помолчала. — Слушай, ну вот тебе уже тридцать четыре, да? Неужели никогда раньше ты не задумывалась о детях?

— А ты задумывалась? — перевела я стрелки.

— Мне не от кого.

— Ну вот. И мне не от кого. Было.

Честно говоря, я была уверена, что те, кто залетает сквозь презервативы, просто не умеют ими правильно пользоваться. Кто ж знал, кто ж знал…

— Даже теоретически не думала? — продолжала допытываться Эмма. — А как же материнский инстинкт?

— У людей нет инстинктов.

— Да-да, — скривилась она. — Не нуди. Я не про настоящий, а знаешь, гормоны всякие. Окситоцин, прогестерон, что там еще.

— Не в гормонах дело, — я встала на любимую тропинку занудства. — Гормоны сами по себе не требуют от тебя ребенка. Они подают сигналы, интерпретация которых зависит от того, что тебе внушает общество. Включились — и ты испытываешь пустоту внутри, странную тягу к чему-то, чего еще не пробовала. Если с детства внушать, что каждая женщина хочет ребенка — ты решишь, что это желание материнства. А если мы построим общество, где долгом каждой женщины будет хоть раз в жизни поучаствовать в оргии — начнешь тосковать по групповушке.

Эмма захохотала, так резко откинув голову, что стукнулась о стенку позади кресла.

Подавилась смешинкой, обиженно оглянулась назад, потирая затылок и устроилась в кресле так, чтобы в следующий раз разбить башкой стекло.

— Боже, Марточка, за что я тебя люблю, так за твой нестандартный взгляд на вещи! — фыркнула она. — Мои подружки как упрутся в «матка хочет ляльку», так и все, не сдвинешь. В двадцать пять каждая женщина обязана бредить ребеночком.

— Это потребность в смысле жизни, — пояснила я. — Женщин учат, что их смысл — это ребенок. Ну и все.

— То есть, тебе смысл не нужен?

— Нужен, почему нет? — удивилась я. — Только у меня он появился слишком рано. А ребенок… Знаешь, я была абсолютно уверена до какого-то возраста, что это опция по умолчанию. Школа-институт-работа. Гулянки-брак-дети. Обязательный путь для каждого.

— Ну-у-у-у… — протянула Эмма, вылетевшая с третьего курса медицинского. — Институт не у всех.

— И школа не у всех. И работа. И гулянки, и брак, и дети. Но это ты понимаешь, когда задумываешься. Если не задумываться, то с детства тебе в мультиках, книгах и фильмах показывают, что других вариантов не бывает. С чем бы сравнить… Вот, например, в пять лет ты ростом метр. Но точно знаешь, что в двадцать будешь метр пятьдесят как минимум. Это неизбежно — если нет тяжелых отклонений. Точно так же и с детьми.

— Главное — не читать феминисток, — съехидничала Эмма. — А то вся неизбежность пойдет коту под хвост.

— Ну не скажи. Большинство феминисток сначала прошлись по обязательной программе и только когда поняли, что муж и дети почему-то не стали смыслом жизни, пошли по кривой дорожке поиска иных ответов.

В балконное стекло тихонько забарабанили.

Эмма подскочила с кресла, оставив в нем плед и открыла дверь.

Мама сунулась к нам в морозное царство, держа в руках две дымящихся чашки.

— Будете, девочки? — спросила она. — Эм, тебе какао, Марта — тебе чай с мятой от тошноты.

— Будем! — с энтузиазмом откликнулась Эмма. — Спасибо, мамульчик.

Судя по быстрому маминому взгляду на мой живот — блеф Эммы не сработал. Но меня пока устраивало, что мама делает вид, что ей поверила. Потом придется признаваться, но не сейчас.

— Ну и что ты собираешься делать? — спросила Эмма, подавая мне чашку с чаем.

— Что, что… — я втянула запах мяты и ощутила, как успокаиваюсь вопреки реальности. — С фриланса у меня нормально денег. Плюс я сейчас в штате неплохой компании. Там будут еще декретные и возможность выйти на работу, если что-то пойдет не так.

— Ты — в штате?! — ахнула Эмма. — Новость покруче твоего залета! Остепенилась! Как так вышло?

— Видишь ли… — я отпила глоток чая, и мятный вкус прокатился по горлу, вытягивая остатки тошноты и мути. — Это связанные вещи.

— Только не говори что залетела от своего босса! — ахнула сестра.

— Не ори! — шикнула я на нее, покосившись на балконную дверь, за которой только что маячила мама. — Типа того.

— Ух! Кто бы мог подумать! Моя разумная, серьезная сестра, которая всегда все делает правильно!

У нее так сияли глаза, как будто она всю жизнь мечтала иметь в сестрах мать-одиночку, беременную от женатого начальника.

— Такие дела… — вздохнула я.

— Он тебя не уволит, когда узнает?

— Меня? — удивилась я. — Юриста? Ну пусть попробует.

— Когда ему расскажешь?

— А вот это хороший вопрос. Зачем?

Эмма нахмурилась и всерьез задумалась.

— Чтобы женился? — предположила она, но увидела, как я скривилась и быстро изменила показания: — Чтобы помог. Деньгами или с ребенком.

— Да нафига мне его помощь? У меня девочки есть. Да я лучше няню найму, если честно.

— Ну… — она задумалась еще сильнее. — Вдруг он будет рад ребенку?

— Совершенно точно нет.

— Никогда не узнаешь, если не расскажешь!

— Эм… — я отставила чашку на столик и вдохнула успокаивающий звериный запах шубы. — Я не хочу связывать свою жизнь с этим человеком. Вообще.

— Ты все равно будешь с ним связана. Гены, знаешь ли.

— Я не верю, что гены прямо так рулят. Воспитание и воздействие среды влияют гораздо сильнее.

Эмма помолчала, глядя на меня странным, нечитаемым взглядом.

Заметила:

— Ты хорошо держишься. Я бы была в истерике.

— А я и была, — призналась я. — Видела бы ты меня в первый вечер. Я до сих пор немножечко в истерике и не знаю, стоит ли вообще рожать.

Эмма снова помолчала, покачивая в руках свою чашку с какао.

Она задумчиво потрогала кончиком языка поверхность какао.

Это выглядело невероятно мило — словно она нежная розовая кошечка.

Все-таки насколько мы разные. Она обаятельная, естественная и живая.

А я… умничаю.

— Все ты знаешь, — сказала она твердо. — Ты говоришь о ребенке, как о решенном вопросе.

Я лишь вздохнула.

Она была права. По факту — я даже не погуглила клиники с нужными процедурами.

Просто жила все это время, будто ждала, когда выйдут все сроки, чтобы не надо было выбирать.

— А боссу своему все-таки скажи, — добавила она.

— Зачем?! — взвилась я. — Ты же в курсе, я на земной оси вертела право отца знать о ребенке!

— Ой, да пофиг мне на его право! — расхохоталась Эмма. — Не ради него. Ради себя. Чтобы знать, что попробовала все варианты. Чтобы не осталось ощущения, что все могло быть иначе.

— Ты даже не представляешь, какой он мудак и какие устроит мне приключения… — пробормотала я.

— Так придумай, как себя обезопасить! — отрезала она. — Ты умная, ты справишься. Но, блин, Марта! Ты всегда выступала за честность перед собой и неприглаженную правду. Неужели этот мудак так сильно на тебя повлиял? Он изменил тебя?

Я даже растерялась.

Моя нежная и немного наивная сестра никогда раньше не высказывала таких неожиданных мыслей. Я просто не ожидала от нее такого.

— Что-о-о-о-о? — протянула Эмма. — Что ты на меня так смотришь?

— Правду говорят, что к двадцати пяти дозревают лобные доли, — почти серьезно ответила я.

— Ах ты, зар-р-р-р-раза! Вот теперь я тебя узнаю! — фыркнула она. — Все! Пошли в тепло, там уже все выветрилось. Пиццу закажем. А мамину рыбу я с собой увезу.

— Ты иди, — ответила я, пытаясь добраться сквозь шубу до телефона в кармане. — Мне кое-кому надо позвонить…