Глава двадцать шестая. Матвей. Будущее

Руки дрожат, а горло сжато настолько сильным спазмом, что он больше никогда не сможет вдохнуть.

Кажется, что сердце с каждым суматошным, безумным ударом становится все больше, распирает грудь и сейчас проломит грудную клетку.

Матвей впервые чувствует то, что люди называют близостью.

Она рядом. И он дома.

Он там, где всю жизнь мечтал быть, но не знал об этом и бежал в противоположную сторону.

Но это чувство длится не дольше секунды — бесконечно длинной, занимающей все время существования вселенной — секунды.

А дальше — накатывает паника.

Сейчас все рухнет. Все исчезнет. Это не может быть правдой.

Это иллюзия.

Эти руки, обнимающие его так тепло — оттолкнут.

Потому что он не достоин ее.

И когда Марта смотрит на него так, будто видит на самом деле — кто он — Матвей готов сам, первый, оттолкнуть ее, чтобы не случилось невыносимое.

Он не успевает.

Немота мира обрушивается на него гигантским ватным одеялом.

Глохнут звуки, замедляются движения.

Его отбрасывает от Марты невидимым взрывом.

А ее губы все еще шевелятся, договаривая фразу, которую он уже услышал миллион лет назад и все еще не может осознать.

— …от тебя.

— Беременна…

— От тебя.

— Тебя.

— …тебя…

Каждое слово — на чужом, незнакомом языке. Он не понимает его, но точно знает, что происходит. Всегда знал — с начала времен, с Большого Взрыва, с крошечной точки на заре вселенной, с момента, когда он впервые открыл глаза, оказавшись вне материнской утробы.

Он пришел в этот мир — и уже знал.

Это.

Бледность заливает его лицо ледяным молоком.

Сквозь глухую вату пробивается только пиканье монитора.

— …что? — сипло, шепотом. — Он моргает и переспрашивает: — От меня?

В глазах Матвея, в которые сейчас так внимательно вглядывается Марта, будто знает, что там ищет — страх. Неверие. Паника. И что-то еще.

Самое важное.

— Марта… блядь… — вдох. — Почему ты раньше не… Как?!

Снова вдох. Еще вдох. Еще вдох.

Надо выдохнуть, иначе огромное сердце в груди выломает ребра и разорвет его плоть в клочья.

— Мы же… Мы… Это не мое! Скажи! Ты сама сказала, что от другого!

— Это ты так решил.

Она слишком спокойна.

Бледная, слабая, но чересчур спокойна — и это взрывает его.

Матвей вскакивает с больничной кровати и бросается к окну — стремительно, будто собирается протаранить его и полететь — вниз или вверх — уже неважно.

У окна он резко разворачивается к Марте, и ей больше не видно выражение его лица и то, что в глубине глаз. Только черный силуэт.

— Ты меня, сука, решила поймать?! Как моя мать поймала отца? Думаешь, теперь я никуда не денусь? Буду растить твоего ублюдка?! Я же говорил, что не хочу детей! Я говорил!

В последних его словах больше отчаяния, чем злости.

Но от этого никому не легче.

— Никогда! — Матвей делает шаг к кровати, становится в ногах, вцепляясь побелевшими пальцами в спинку и сжимает ее со всей силы, резко встряхивая всю конструкцию. — Я лучше сдохну, чем повторю эту ебаную историю! Убери это. Слышишь?! Убери нахуй!

Выражение лица Марты совершенно не меняется.

Будто он молчит, а не орет так, что позвякивают стекла и гуляет под потолком эхо.

Может быть, он и правда молчит?

Может быть, ему надо сказать ей это громче?

ЕЩЕ ГРОМЧЕ!

— Марта… — он сжимает пальцы до онемения и произносит едва слышным шепотом. — Пожалуйста… Не делай этого. Пожалуйста. Не надо… Я не смогу. Я его сломаю. Как меня…

Он медленно разжимает пальцы и смотрит на смятый стальной поручень кровати.

Отступает назад, с ужасом глядя на него.

Дыхание срывается, но он как будто не замечает, что иногда просто не дышит, а спустя несколько секунд резко втягивает в себя воздух.

Матвей отступает шаг за шагом, пока не упирается спиной в стену, по которой сползает на пол.

— Я все испорчу… — бормочет он, глядя в одну точку. — Я не смогу. Не смогу. Он не заслуживает… Лучше бы меня… Не было.

Марта приподнимается на локтях, чтобы продолжать видеть его.

Она все еще удивительно спокойна.

Лишь чуть-чуть щурит глаза, глядя на то, как он переходит из одной стадии принятия в другую — абсолютно сам. Без ее помощи. Без помощи Алисы или психотерапевта.

— Ты неплохо справляешься, — негромко говорит она, когда Матвей поднимает на нее совершенно больные глаза. Воспаленные, будто он рыдал несколько часов. — И быстро.

— Мне надо поговорить… — Матвей с трудом разлепляет губы и выталкивает из себя слова с усилием. — С ней… с той женщиной, которая была на подкасте. У которой дочь.

— Зачем?

— Я должен понять… Что она делала, чтобы любить… ребенка. Я должен научиться… его любить.

— Тебе необязательно, — говорит Марта мягко, словно утешая его. — Ты можешь забыть.

— О чем?

— О том, что у тебя есть ребенок. Я ничего от тебя не хочу.

Матвей хмурится, не понимая, что она ему предлагает.

Совершенно не понимая.

— Он же мой, — говорит он неуверенно. — Ты сказала, что он мой. Он мой!

— Твой, твой… Если хочешь, — она утомленно падает обратно на подушки. — Но только учти, что я к нему не прилагаюсь.

— Какая разница?.. — Матвей пытается привстать, но ноги не держат, и он снова рушится на пол. — Он мой.

Марта молчит.

И он молчит.

Тишина плотная, набитая под завязку чувствами и смыслами, сквозь которые так просто не продраться. Нужно время. Очень много времени. Им обоим.

— Лера тебя убьет, — говорит Марта, глядя в больничный потолок.

— Почему? — вяло интересуется Матвей, откидывая голову назад и бьется затылком о стену до звезд в глазах.

Он прижимает ладонь к пульсирующей голове и наконец находит в себе силы подняться. Рубашка на нем насквозь мокрая от пота, но он вообще этого не замечает. Как и мятых в хлам брюк.

Он подходит к кровати и смотрит в глаза Марте.

Протягивает ей руку — и она протягивает в ответ свою.

— Думаю, — говорит она, переводя на него взгляд. — Она хотела ребенка.

— Нет. — Уверенно отвечает Матвей, но тут же с сомнением переспрашивает: — Нет же? Нет!

— Она тебя никогда не простит.

Матвей опускается на колени у кровати и целует ее пальцы, глядя в лицо Марты, не отрывая от нее взгляда. Что-то — что она искала в его глазах — появляется на поверхности черной воды и начинает сиять янтарным светом.

— Что дальше? — спрашивает Марта.

— Я не знаю, — отвечает Матвей.