Глава двадцать пятая. Марта. Больница

В мою палату Матвей ворвался как герой боевика — расшвыряв врагов во все стороны.

Не то, чтобы ему особенно препятствовали — меня уже перевели из интенсивной терапии в палату, мой врач с парочкой коллег как раз выходил после осмотра, а медсестра заходила. Поэтому в дверях случилось небольшое столпотворение.

Вот и пришлось Матвею прорываться силой.

— Молодой человек! Полегче! — гаркнули ему вслед, но он даже не повернул головы.

Зато остановился, как вкопанный, заметив меня. Вдруг резко побледнел, став цвета больничных простыней и, пошатнувшись, начал сползать по стеночке.

Медсестра аж перепугалась, бедная, рванула к нему, нашаривая что-то в кармане халата.

Но Матвей уже взял себя в руки и, отодвинув ее в сторону, сделал несколько неверных шагов и рухнул на колени у больничной кровати. Схватил меня за руку и прижал тыльной стороной к губам.

— Спасибо… — пробормотал он лихорадочно. — Спасибо тебе…

— За что?.. — изумилась я.

Честно говоря, изумляться было сложновато, очень уж неприятная накатывала слабость даже от лишней мысли или эмоции, не говоря уж о действиях.

Но я постаралась.

Не каждый день рядом с тобой рыдает на коленях владелец крупной логистической компании, надо прочувствовать момент.

— Ты чего?.. — спросила я осторожно. — Все хорошо же. Ну не то чтобы прям совсем хорошо, но все живы.

— Когда хорошо — с сиреной и мигалками не увозят, — глухо проговорил Матвей, не отнимая губ от моей руки.

— Ну… Всякое случается… — нейтрально отозвалась я. — Они просто перестраховались, со мной все в порядке.

— Перестраховались… Чуть ребенка не потеряла, — проворчала медсестра, занятая заменой пакета с лекарством на штативе капельницы.

Я ограничилась только красноречивым взглядом, хотя желание было встать и отвесить подзатыльник.

— Ребенка?.. — Матвей поднял голову и посмотрел на нее тупым-тупым взглядом. — Какого ре… — он повернулся ко мне и шокированно уточнил: — Ты беременна?!

— Не ори, — попросила я. — Да, я беременна. Такое случается с женщинами. Иногда.

Что-то, кажется, у нас тут случился неожиданный момент признания.

Слишком драматичный, на мой вкус. Я бы предпочла другие обстоятельства. Например, лет через тридцать мимоходом бросить, глядя на флаги и плакаты на улице: «Кстати, наша новая президентка — твоя дочь».

Но все случилось, как случилось и теперь наблюдать за Матвеем было даже забавно.

Лицо у него враз окаменело, зато было слышно, как поворачиваются в голове шестеренки.

Я буквально ощущала смену его эмоций по колебанию атмосферного давления в палате.

— От кого?! — прохрипел он, когда все механизмы прокрутились нужное количество раз.

Вот жеж идиот, прости господи…

Я повернулась к нему и молча смотрела в глаза секунду за секундой.

Все ждала, когда дойдет.

Изумительно красивые его глаза цвета слабозаваренного чая, словно выцветали с каждым мгновением все сильнее. Становились светлее и светлее.

Он тоже смотрел на меня, не отрываясь, силясь что-то понять по моему лицу.

И что-то понял.

— Хорошо, — Матвей сжал челюсть так, что скрипнули зубы. — Хорошо. Но раз его тут нет — значит, опоздал. И не заслужил. Я успел первым, значит, будет моим.

Что-то не то понял.

Ржать после потери почти литра крови с соответствующими спецэффектами — задача не настолько тривиальная, как кажется в теории.

От смеха начало тянуть живот и снова потемнело в глазах.

Поэтому я прикрыла веки и только тихо, загадочно улыбалась, как Мона Лиза.

Точно идиот.

— Марта? — встревоженно приподнялся Матвей. — Тебе хуже? Позвать кого-нибудь?

— Я тут! — напомнила ему медсестра. — Но уже ухожу, продолжайте свои бразильские страсти без меня.

Она проверила пикающий в ритме пульса монитор, совершенно без нужды еще раз потеребила капельницу и наконец демонстративно прошествовала на выход, умудрившись простучать кроксами по полу, как каблуками.

— Чей там «Лексус» перегородил подъезд? — гаркнул кто-то в коридоре. — Заберите! Эвакуатор приехал!

— Это не твой? — посмотрела я на Матвея.

— Мой, — кивнул он без тени вины.

— Беги, спасай, — я попыталась выдернуть у него руку.

— Хер с ним.

Надо же. Любимую игрушку забирают, а ему все равно?

А вдруг поцарапают!

Ну, его выбор. Взрослый мальчик. Хотя странно.

— С пола встанешь, может быть? — предложила я. — Кресло вон.

— Что тебе сказала Лера? — вместо ответа он сильнее сжал мою руку. — Что эта дрянь тебе наболтала, что ты…

— Тиш-ш-ш-ш-ше… — попросила я, поморщившись. — Что сказала — уже неважно. Лучше ты ответь, нафига ты жену довел до такого состояния?

— Уже не жену.

Я бросила взгляд на его правую руку — там еще был виден след от кольца.

Но самого кольца не было.

— Да неважно, жену или не жену… — снова поморщилась я, погрузившись в накатившую волну ватной слабости. — Матвей, ты не понимаешь? Я не верю в сказки «со мной он будет другим». Так, как ты обращаешься с другими женщинами — ты будешь обращаться и со мной. Я сужу мужчин именно так.

Матвей тяжело вздохнул и посмотрел на меня исподлобья, как упрямый ребенок, уже решивший, что добьется своего.

— Ты не Лера, — сказал он. — Ты никогда не станешь как Лера. Ты другая, Марта!

— Какая? — устало откинувшись на подушку, я смотрела в потолок, считая черных мушек, роящихся там вопреки всем гигиеническим больничным стандартам.

То, что мушки были воображаемые, не мешало мне внутренне возмущаться антисанитарии.

— Ебанутая.

— А-а-а-а-а! — протянула я. — Это да. Ебанутая. На стороне женщин. Выбираю себя. Все так. Но вообще — это результат долгой работы над собой. И сознательного выбора.

Я подумала, что надо бы отнять у него мою руку, но это требовало бы слишком много сил, а его пальцы были такие горячие и так приятно меня согревали, что я решила пока ничего не делать. Прикольно было бы, если бы кто-нибудь такой же теплый подержал и другую руку, но другого мужика я пока не нашла.

— …Зачем? — растерянно спросил Матвей.

Понадобилось некоторое усилие, чтобы сквозь туман в голове продраться к теме нашего разговора. Зачем сознательный выбор быть ебанутой?

— Так это… — я попыталась чуть заползти наверх по подушке, но одна рука была занята капельницей, а вторая — в плену у Матвея, так что опереться было не на что, и я передумала дергаться.

Но он каким-то образом угадал, что я хотела сделать. Порывисто поднялся с колен, поправил подушку и подтянул меня наверх вместе с одеялом.

— Тихо, тихо, — попросила я. — Не так высоко. Мне сидеть нельзя. Так вот… Ты детские книжки читал? Когда был маленьким.

— Читал, — буркнул Матвей, оставаясь стоять рядом с кроватью.

Так на него было даже удобнее смотреть, чем на полу.

Но динамика власти мне не нравилась.

— А за кого болел? За Гарри Поттера или Дурслей?

— В моем детстве Гарри Поттера не было.

— Тогда… За Чипполино или за принца Лимона?

— За Чипполино, разумеется.

— Тогда откуда вопрос? Мы все хотим быть на стороне добра. Только это сложно.

— Жизнь вообще сложная.

— Да, но если не идти по головам и заботиться о других людях — вообще уровень «Кошмар». Поэтому женщины реже достигают успеха. Меньше ресурсов.

Говорить длинными фразами было сложновато, но в остальном я мыслила вполне ясно.

Только была раздражена сильнее обычного.

— Да с чего вдруг? Женщины такие же эгоистки, как мужчины, — фыркнул Матвей.

Он все-таки примостился на край кровати, одним движением головы отметя в сторону мой вялый жест-приглашение все-таки пересесть на кресло. Уверена, если сейчас придет врач, ему влетит. А пока… Пусть сидит.

— Знаешь… — начала я. — Недавно у нас с девчонками был интересный разговор. Не поверишь — о туалетах.

Я ждала, что он снова фыркнет. Мальчики чаще всего так и остаются в том возрасте, когда шутки про говно кажутся им верхом остроумия. Но Матвей даже не дернул краешком губ, продолжая внимательно меня слушать.

— Так вот… — я покусала губы, собираясь с силами. — Ты знаешь, что в женские туалеты всегда очереди? Никто не видит в этом проблему, только тему для шуток. Туалеты же равны… то есть, одинаковые.

— Кабинок одинаковое количество, — кивнул Матвей. — Что не так?

— Кабинок, да, — сказала я. — Но есть писсуары. То есть, в мужских мест больше. А в женских — посетителей. Потому что мелкие мальчики идут с мамой. Женщины живут дольше и их больше. Плюс — кабинки для инвалидов. Занимают два места и очень часто такая кабинка одна и в женском. Даже для мужчин.

— Хм. Никогда об этом не думал, — нахмурился Матвей.

— Я тоже, прикинь, — я слабо улыбнулась. — А еще знаешь, что? Во многих «мужских» местах типа спортшкол, стадионов, заводов, строек женских туалетов нет вообще. Или один — в администрации.

— Да ну? — покачал головой Матвей. — Серьезно?

— Еще как! — Я кивнула слишком энергично, так что снова закружилась голова. — А в «женских» местах всегда есть мужские туалеты. Даже в кризисных шелтерах. Так что, прикинь, даже простой поход в туалет отнимает у женщин больше ресурсов, чем у мужчин!

Я замолкла, чтобы перевести дыхание. Но мой активизм неизменно прибавлял мне сил, так что я сейчас ощущала даже больше энергии, чем еще час назад.

— Так. — Матвей покрутил головой. — Про туалеты осознал. А какое это имеет отношение к твоей ебнутости?

— Прямой… — выдохнула я. — Женщины всегда делились излишком ресурсов с мужчинами. Они же охотники и защитники! А я сознательно выбрала женщин. И это потянуло за собой изменение всей жизни.

— Ты реально странная, — кивнул Матвей. — Я же говорю — не такая, как все. А ты все отнекиваешься. Именно поэтому меня к тебе тянет.

— А вот это уже отклонение. В былые времена ты бы долго не прожил. Кто тянулся за странным — не выживал. Ешь лучше то, что едят все, и обходи стороной странные места.

— Ты же не обходишь. Я тоже так хочу.

— Хочешь, как я — делай, — ответила я Матвею.

— Я делаю… — кивнул он. — Ты уже меняешь меня.

— Даже не планировала.

— Я меняюсь ради тебя.

— Меняйся ради себя.

— Это одно и то же…

Я закрыла глаза, утомленная этим разговором.

Он казался мне перетаскиванием ведер песка из одного угла в другой.

Или тасканием воды в решете. Мудры были наши предки, такую точную аналогию придумали. Надо придумать что-то такое же, но в современных реалиях. Про бессмысленность усилий и пустоту мотивов.

Мыть машину во время дождя?

Убирать квартиру с тремя детьми?

— Марта…

Матвей наклонился ко мне, и выглядело это жутковато.

Как непутевый сын склоняется к лежащему на смертном одре отцу в надежде услышать в его последних словах намек на то, где он спрятал свои сокровища.

Видимо, и ему это показалось странным, потому что Матвей отошел и вновь опустился на колени рядом с кроватью.

Скинул с плеч мешающий ему пиджак, оставшись в белой рубашке — мятой.

В этот раз — мятой.

Почему-то это меня успокоило.

Неисповедимы пути беременного мозга.

— Марта… — повторил он. — Прошу тебя. Откройся мне. Покажи свою душу.

— Матвей… — в тон ему отозвалась я. — Во мне на литр меньше крови, чем положено человеку. Можешь разговаривать, как нормальный взрослый человек, а не двадцатилетний поэт-пиздострадалец?

Он замер.

И, наверное, тут я впервые поверила в то, что Матвей изменился. Совсем чуть-чуть.

Потому что вместо того, чтобы взорваться гневом или натянуть ледяную маску, он… рассмеялся. Обнял мою руку ладонями, коснулся ее губами.

— Могу, — кивнул он. — Могу. Прости… Я очень жалею. Я был полным мудаком. Ты мне не доверяешь, и я… я опять тебя травмировал.

— Об каждого мудака травмироваться — работать некогда будет, — проворчала я.

На этот раз он откровенно расхохотался, запрокинув голову и демонстрируя острый кадык.

— Ты потрясающая, — сообщил он. — Я же говорил.

— Я знаю.

— Прошу тебя, — сказал он, снова становясь серьезным. — Скажи, что с тобой происходит?

— Ну в смысле? — нахмурилась я. — Угроза выкидыша. Или ты о чем?

— Я о том, что ты слишком много шутишь. Слишком много объясняешь. При этом выглядишь, как живой труп…

— Над искусством комплиментов тебе еще работать и работать.

— Вот именно! — кивнул Матвей. — Откуда у тебя силы язвить? Неужели все настолько плохо?

Неожиданно его вопрос попал в какую-то болезненную точку, которую я даже не осознавала до этого момента. Слезы подкатили стремительно и так близко, что я чуть не расплакалась прямо у него на глазах.

Поспешно зажмурилась, загоняя их внутрь.

— Нет, — голос дрогнул едва заметно. — Но очень страшно. И тревожно.

— Тут отличная больница, я узнал, — сказал Матвей. — Тебе ничего не угрожает.

— Кроме тебя, — слабо хмыкнула я.

— Со мной ты можешь справиться.

— Не хочу справляться… Устала.

— А чего ты хочешь?

— Воды.

Это была неправда. В меня влили не только весь недостающий литр крови, но еще и пару литров других жидкостей. Я изнутри была напитана ими, как губка, только что не сочилась через поры в коже. Но мне нужна была небольшая пауза, чтобы справиться с собой.

Передышка от его пытливого взгляда.

Матвей вскочил так резко, что я вздрогнула. Огляделся по сторонам — но больница, хоть и была очень хорошей, все-таки не такой гламурной, куда меня отправляли по его протекции. И мини-бара с богатым выбором сильно не хватало.

Поэтому ему пришлось выйти в коридор.

Те несколько минут, что его не было, я провела с закрытыми глазами.

Усталость накатывала волнами, перемежаясь с ватной слабостью, точь-в-точь как во сне, когда пытаешься убежать от монстра, а ноги не слушаются.

— Ненавижу быть слабой… — пробормотала я, когда Матвей вернулся и притронулся к моему плечу, чтобы привлечь внимание. Он протягивал стаканчик с водой, а мне совершенно не хотелось пить.

— Понимаю, — серьезно кивнул он. — Но ты самый сильный человек из всех, кого я встречал. Или как это сказать на вашем? Человечка? Человечица?

— Людиня, — буркнула я, отпивая половину глотка.

И куда теперь остальное?

— Серьезно? — искренне изумился он.

— В шведском слово «человек» исторически женского рода и употребляется с местоимением «она». Никому не жмет…

— Вот видишь… — Матвей вновь опустился на пол рядом с моей постелью. Взял мою левую руку, согревая холодные пальцы в своих ладонях. — Опять как будто защищаешься своими лекциями и сарказмом.

Я ничего не ответила. Просто не нашлась с реакцией. Рефлексировать сил совершенно не было, а огрызнуться — значило подтвердить его выводы.

— Марта… — Матвей склонился и прижался губами к моему запястью. — Во мне снишком много бестолковой силы, которую я не знаю, куда применить. Будто я… селевый поток. И разрушу все, если не направить туда, где от меня будет польза.

— Я уже… — начала я, но он перебил меня.

— Я не прошу говорить мне, что делать. Но расскажи, что с тобой происходит? На что тебе не хватает сил? Что ты хочешь? На самом деле. В глубине души.

— Показать свои слабые места?

— Да.

Я едва заметно усмехнулась.

Это как «нигерийской компьютерный вирус», который не работает, но очень просит тебя самого уничтожить полезные файлы и разослать его друзьям.

Но…

— Чего я хочу на самом деле… — закрыв глаза, я медленно вдохнула. — Что ж… Хочу любви.

Матвей издал странный звук. Будто хотел что-то сказать, но не смог.

Не нашел слов или задушил те, что попытались вырваться сами.

— Которой не существует и на которую мужчины не способны, — продолжила я и услышала резкий выдох. — Женщины — да, но природа создала меня гетеросексуальной, и мне нужно то же самое, но от мужчин.

Я помолчала, собирая силы. Но говорить это все было на удивление легко.

Словно слова рвались наружу уже давно, но я тратила много-много сил в фоновом режиме, чтобы запирать их где-то в глубине.

— Как все девочки я мечтала о принце и надеялась, что однажды он придет и спасет меня из высокой башни. Но принцы спасали других принцесс — красивых, ласковых и умеющих притворяться слабыми. А я сильная. И мне не нужен принц, ради которого надо притворяться.

— Ма… — начал Матвей, но снова осекся и сжал мои пальцы сильнее.

— Ты хотел услышать про мою слабость? — я приоткрыла глаза, но его лицо расплывалось в тумане и не хотело фокусироваться. — Теперь слушай.

— Слушаю, — сипло сказал он.

— Это стыдно, — продолжила я. — Быть той самой сильной и независимой феминисткой с кошками и хотеть идеальной любви.

— Нет…

— Быть с точки зрения большинства женщин отчаявшейся неудачницей, — я продолжала, не тратя силы на то, чтобы перебить его. — Быть с точки зрения феминисток слабачкой, мечтающей о штанах на диване. Посередине. И знать, что никогда, никогда не смогу сдвинуться ни в одну из сторон. Ни перестать мечтать, ни понизить планку. Вот так…

Я помолчала, и в этот раз он молчал тоже.

Но сарказм никуда не делся, пробиваясь через любую слабость.

— Ну как, справится твой «селевый поток» с такой проблемой? — хмыкнула я, пытаясь проморгаться и посмотреть ему в глаза.

— Я буду для тебя им, — сказал Матвей, вновь касаясь губами моей руки. — Принцем. Или кем хочешь.

— Ты же мудак… — почти нежно улыбнулась я. — Какой из тебя принц?

— И что? Я могу изобразить для тебя все, что захочешь!

— Не надо изображать, — покачала я головой. — Просто будь собой. Не принцем. Не мудаком. Тем, кто ты есть на самом деле. Ты был неплох, когда был уязвим.

Он молчал, но его дыхание становилось все резче, словно Матвей карабкался на отвесную скалу. Резче и чаще.

Наконец он с силой выдохнул и сказал:

— Страшно. Ничего не контролировать.

— Чем больше контроля — тем меньше любви, — я откинула голову на подушку и посмотрела в белый потолок палаты, одновременно понимая, что говорю эти слова и себе тоже.

— Я сломан. И без контроля разлечусь на куски.

— А ты попробуй.

Его пальцы, поглаживающие мое запястье, замерли на несколько мгновений, едва касаясь холодной кожи. Потом большой надавил на то место, где должен биться пульс.

Но артерия не откликнулась биением, провалившись в глубину.

Матвей поднялся с пола, все еще не отпуская мою руку, и я поняла, что происходит, только когда он уже навис надо мной, и я распахнула глаза, чтобы столкнуться со взглядом глаз цвета виски в последнее мгновение перед тем, как его губы коснулись моих.

Теплые. Такие теплые.

Такое горячее дыхание, которым он поил меня, как живой водой.

Опрокинувшийся мир закружил, сделал голову пустой-пустой, а все желания — простыми.

Я бы сопротивлялась, но не понимала, зачем.

Поэтому просто обняла его шею обеими руками, потянув за собой трубку капельницы и прижавшись всем телом к горячей груди под рубашкой.

А потом отпустила и упала с немыслимой высоты в пару сантиметров обратно на постель — и в реальность. И пока в светлых глазах еще клубился туман, а в мою пустую голову не вернулся мозг, выдохнула:

— Матвей… Беременна я — от тебя.