Глава двадцать четвёртая. Матвей. Развод

После разговора с Мартой он поехал домой самой длинной дорогой. Сначала хотел поскорее разделаться с проблемой, но потом понял, что не готов.

Надо настроиться.

Кольцо снял уже по дороге.

Несколько секунд держал в руке, глядя на него с отвращением и странной тревогой. На безымянном пальце правой руки остался четкий след — как невыгоревший лак под снятой с машины наклейкой.

Кожа под кольцом принадлежала совсем другому Матвею — тому, кто надел его много лет назад и почти никогда не снимал. Даже когда изменял жене.

Наоборот — в эти моменты он гордился своим статусом.

Только переехав в Москву он узнал, что среди мужчин брак считается поводом для шуточек про подкаблучника. В его родном городе женатый мужчина считался серьезным и ответственным человеком.

Он сунул кольцо в карман пиджака и ощутил, как внутри что-то екнуло.

Захотелось прижать ладонь к карману и проверить — оно еще там? Словно кольцо могло обидеться на предательство и сбежать.

Идиотские мысли.

Сейчас было не до этого.

Надо было думать, как сказать Лере о принятом решении.

«Дело не в тебе, дело во мне» — затасканная фраза.

Но чистая правда. От Леры никогда ничего не зависело — ни момент, когда он надел кольцо, ни момент, когда снял.

Она так и не стала частью его. Этим он тоже гордился.

Может быть, зря? Потому что сейчас Марта бесила его противоположным — она не хотела сливаться с ним. А вот ему это было надо.

Матвей поднялся в квартиру и сразу увидел жену.

Лера стояла у зеркала в коротких шёлковых шортиках и кончиками пальцев вбивала в лицо белесый крем, слушая подкаст, где какой-то мужик с истерическим голосом вещал про любовь к себе и «токсичных подруг и мужчин».

Застарелое раздражение плеснуло из глубины, как желудочный сок, вызывая мгновенную изжогу. Опять эта вечная возня с лицом, как будто возраст можно побороть кремами за пятьдесят тысяч за банку. Опять эти девчачьи шортики на сорокалетней заднице. Опять эти тошнотные аффирмации про достойную счастья царицу с «Картье» на запястье…

Матвей сделал медленный вдох.

Выдох.

«Дыхание помогает, — говорил ему психотерапевт. — Дыхание всегда помогает, даже если ты не веришь».

— Нам надо поговорить, — сказал он спокойно, бросая ключи на кухонную стойку.

Взял из шкафчика бокал, налил воды из крана, глубокими глотками выпил и поставил на стол. Лера тут же подошла, забрала стакан, сполоснула, протерла бумажным полотенцем и поставила обратно в шкаф. Тем же полотенцем вытерла стол и выбросила его в мусор. И только после этого развернулась к нему.

— Ну? — она элегантно оперлась бедром о стойку и выгнулась. Когда-то эта поза его заводила.

Матвей посмотрел ей в глаза.

— Я принял решение. Я хочу развестись.

В его голове это звучало спокойно и зрело.

Под ее взглядом разлеталось на ошметки оправданий.

Каждый раз, когда она вот так молчала и смотрела на него распахнутыми глазами, он панически боялся, что сейчас она выйдет из подчинения и как взбесившийся андроид попытается убить своего создателя.

Выдержав долгую, очень долгую паузу, Лера медленно улыбнулась.

— Ах, решение… — протянула она. — Это новая игра? Жена мало в последнее время прыгает на задних лапках?

— Не начинай.

Матвей вынул из кармана кольцо и положил его на кухонную стойку. — Мне это больше не нужно.

Лера посмотрела на кольцо, потом перевела взгляд на него.

Ее зрачки расширились до предела, будто она чем-то обдолбалась, и занимали большую часть радужки.

Лера еще пару секунд смотрела на него, а потом медленно перевела взгляд на кольцо.

— И с чего вдруг? Решил сменить меня на новую игрушку?

— Меня не устраивает то, что происходит в моей жизни. И я должен это изменить.

— И конечно, начал с меня! — Лера зло усмехнулась. — Как всегда! За мой счет!

— Не ори, — раздраженно поморщился Матвей. — И прекрати эту грязную сцену. Все решено.

— Ах, решено! — Лера еще повысила голос. — Напомнить, что именно ты не соглашался развестись, когда я предлагала! Когда у меня еще был шанс начать жизнь заново! А теперь, когда мне сорок пять — тебе вдруг приспичило!

— Только не начинай эту хуйню про «я потратила на тебя лучшие годы», — Матвей хлопнул ладонью по мрамору стойки. — Ты же умнее этих шаблонов.

Лера с размаху поставила на стойку баночку крема, которую до сих пор держала в руках и направилась к барной тележке. Этот стеклянный столик на колесиках был предметом ее гордости. Бутылки с дорогим виски, коньяком, кальвадосом, ромом, текилой и черт знает чем еще. Ей нравилось изображать то ли домохозяйку пятидесятых, то ли владелицу французского салона позапрошлого века, предлагая гостям аперитив или дижестив.

Матвею это всегда казалось пошлым и претенциозным, но гости восхищались ее стилем.

Лера взяла самый большой коктейльный бокал и от души плеснула в него джина. Для тоника почти не сталось места, но она, не смущаясь, отхлебнула пару глотков и кинула горсть льда.

— Я умнее. Я мудрее. Я спокойнее… — Лера размешала джин-тоник пальцем и облизнула его. — Ты слишком долго держишь меня на этом крючке. Будь хорошей девочкой и веди себя, как хочет Его Величество.

— Тебе не много? — Матвей кивнул на бокал.

— Мне в самый раз! — огрызнулась Лера. — Девушке надо немного успокоительного. Не каждый день со мной разводятся.

Матвей почувствовал, что начинает закипать, но твердое решение провести этот разговор, не скатываясь в свой обычный модус операнди пока держало его на плаву.

Лера прошлась с коктейлем по гостиной, разглядывая фото, висящие на кирпичных колоннах лофта. На большинстве из них был запечатлен Матвей, пожимающий руку сильным мира сего. Там были фото с генералами, министрами, иностранными послами и владельцами фирм-конкурентов — только тех, что были крупнее «Антея». Ну и жемчужина коллекции — рукопожатие с мэром.

Обычно подобный вернисаж люди держат в кабинете, однако туда не каждого гостя пригласишь. Матвею хотелось, чтобы все, абсолютно все, приходящие в его квартиру, понимали, с кем имеют дело.

Лера остановилась возле снимка, на котором она позировала рядом с серебристой «Ауди» с огромным алым бантом на капоте.

— Помнишь, в честь чего ты мне её подарил? — спросила она, не оборачиваясь. — Лучше бы я тогда ушла! Пока не стало слишком поздно!

— Отлично помню, дорогая! — зло отозвался Матвей. — Ты закатила мне истерику, приревновав к школьной любви. На пустом месте.

— Да, слова: «Я всегда буду помнить тебя и гадать, что у нас могло получиться» — это пустое место… — проговорила Лера, не отрывая взгляда от фото. — Я проглотила это унижение. И ты понял, что со мной можно обращаться как угодно!

Она резко развернулась и уставилась на Матвея, стискивая бокал с крепким пойлом со всей силы.

— Как же я тебя ненавижу… — проговорила она с такой искренностью, что у него холодок пробежал по спине. — Твою фантастическую наглость! Твою уверенность, что ты особенный и тебе все позволено! Твою слабость и твой страх!

— Страх? Слабость? — усмехнулся Матвей. — Ты меня с кем-то путаешь. С одним из своих ебарей.

— О да… — Лера сделала к нему несколько шагов, покачивая бокал в руке. — Это мои ебари месяц со мной не разговаривали после того, как ты сам «подарил» меня Ершову? Или мои ебари обосрались после того, когда наехали на Юлиана и перестали спать по ночам, боясь, что он отомстит? Или, может быть, ебари плакали, обняв мои коленочки, когда врачи заподозрили у тебя рак?

— Ну ты и с-с-сука… — прошипел Матвей, чувствуя, как накатывает бешеная ярость, стирающая все благие намерения.

— Я-то сука? — хмыкнула Лера, отпивая несколько глотков из бокала. — Напомнить, сколько раз ты приезжал ко мне в больницу, когда у меня оказались уже не просто подозрения? Ноль! Ноль, дорогой! И даже тогда я не плакала!

Матвей несколько секунд смотрел ей в глаза, щурясь, словно от яркого света.

А потом провел по лицу ладонью и пробормотал:

— Я пытался… Я правда пытался.

Что-то внутри еще сопротивлялось.

Слабое, едва оперившееся желание жить иначе, пыталось Матвея вытянуть из тяжелой тьмы, куда он неумолимо погружался.

Но густая, как мазут, чернота уже всасывала в себя, утягивая в озеро без дна.

Внутреннее «Нет, я не должен так…» заглушил его собственный голос:

— А зачем? — горячая ярость маскировалась под ледяное равнодушие, но безуспешно. — Было бы мне не похуй на тебя, я бы приехал. Но ты уже сыграла свою роль. Помогла прижиться в Москве. Зачем ты еще нужна?

— Охренеть! — выдохнула Лера. — Сыграла роль — и в расход?!

— Все так, — кивнул Матвей с удовлетворением. — До конца жизни хранить разбитый гипс?

— Но хранишь! Почему ты еще тут?!

— Потому что я хороший человек и испытываю благодарность к людям, которые мне помогли. — Матвей сощурил глаза, с наслаждением любуясь тем, как она задыхается от его наглости, хватает ртом воздух, не находя слов. — Что ты молчишь, дорогая? Вспоминаешь все случаи собственной неблагодарности?

— Я?! — только и выдохнула она.

— Конечно. Вспомни, как ты указывала мне на дверь во время своих истерик. Пользовалась своей властью. Ты знала, что мне некуда идти!

— Я! Тебя! Любила!

— О-о-о-о-о-очень любила… — протянул Матвей. — Поэтому не поехала знакомиться с моей матерью. И закатила скандал перед самой свадьбой. Надеялась, что я все отменю? А помнишь, как соглашалась на секс, только если я вымою посуду? Любила, да!

— Но ты женился!

Матвей ухмыльнулся, глядя, как обильно увлажненная бешено дорогими кремами со спермой лосося кожа Леры идет уродливыми красными пятнами.

Эту часть он всегда любил больше всего.

Ту часть, где ее срывало.

Он надеялся, что это уйдет, когда принял решение измениться.

Но нет.

— Я тебя никогда не любил. Ты не замечала?

Ее глаза изумленно распахнулись, будто Лера до сих пор верила во все, что он ей говорил.

— Не верю! — она еще пыталась бороться.

— Неужели ты думаешь, что я бы трахал всех подряд, если бы любил? Просто ты мне наскучила. Ты в постели бревно, Лера! Мне было стыдно перед твоими ебарями, настолько ты бревно!

Ее рука, держащая бокал с джин-тоником, дрожала так сильно, что он плескался по стенкам. Резкий еловый аромат, смешанный с горечью, витал по гостиной, как запах бетадина в операционной. Или скорее — формалина в прозекторской.

Их брак давно мертв, здесь лишь происходит вскрытие гниющего трупа.

— Но терпел! Ты терпел! — Лера ткнула в него рукой с зажатым бокалом и щедро плеснула коктейлем на пол.

— А теперь устал. Терпеть. Твою тупость, фригидность и твое уродливое перекроенное ебало!

Матвей резко шагнул к ней, ухватил за плечи и поволок к зеркалу у входа.

— Посмотри на себя! — рявкнул он. — Ты вызываешь только жалость! Ползаешь за мужиками, навязываешься, как просрочка по скидке! Прыгаешь даже на моих друзей!

— Друзей? — Лера отвернулась от зеркала, словно не могла видеть саму себя. — У тебя есть друзья?

— Да! Юл был моим другом, пока ты не прокатилась на его хере! Представляю, как он ржал надо мной, когда узнал, какая ты снулая рыба в койке! Позорище!

— Но ты! — она обернулась и попыталась повторить его злой прищур. — Ты меня трахаешь же! До сих пор! Даже когда уже завел новую игрушку — трахал! С чего вдруг? Я же снулая рыба!

— А я извращенец.

Матвей резко сжал ее плечи, а потом с силой оттолкнул в сторону. Бокал полетел в сторону и раскололся на сотню острых осколков. Запах джин-тоника плеснул резко пахнущей волной.

Лера едва успела подставить ладони, чтобы не упасть лицом в осколки.

— Обожаю рыдающих сучек у моих ног, — заявил Матвей, смакуя ее беспомощность, ее дрожащие губы, ее неловкие попытки подняться. Во рту собиралась приторно-вязкая слюна, как от слишком сладких восточных десертов. — Только на таких и стоит. Давай выебу тебя напоследок, чтоб годами вспоминала!

Он загремел пряжкой ремня, демонстративно медленно ее расстегивая.

— Твоя новая сучка не будет так унижаться! — попытка была дерзкой, но вместо крика у Леры получился лишь жалкий скулеж.

— Думаешь?.. — Матвей склонил голову набок, с трудом сдерживая полную торжества улыбку.

— Я…

Чего-то не хватало.

Чего-то окончательного.

Яркой красивой ноты.

Улыбка таяла, превращаясь в презрительную гримасу.

— А знаешь, что… — Матвей внимательно изучал лицо своей жены, на котором одна за другой сменялись эмоции. — Хочешь, чтобы я остался?

Распахнутые глаза, перекошенный рот, влажные дорожки на лице. Покрасневший нос, дрожащие руки, разъезжающиеся по полу ноги, из-за чего Лера была похожа на распластанную лягушку. Надежда, страх, разочарование, упрямство, снова надежда, но куда отчаяннее прежней.

Глубинная страшная усталость.

Пустота.

Смирение.

— Встань передо мной на колени, — сказал Матвей.

Она могла плюнуть ему в лицо.

Или собраться с силами, встать и уйти.

Понять, что это еще одна игра — просто запретить себе надежду.

Но она потратила последние силы на то, чтобы встать на четвереньки. А потом оторвать ладони от пола и выпрямиться, глядя ему в лицо.

Стоя на коленях.

Матвей усмехнулся.

Понимающе — и так, что стало ясно, насколько он не сомневался в ее выборе.

— Вылижи мои ботинки. Языком.

Секунды две или три казалось, что это все-таки предел.

Что он перешел границу.

Что сейчас Лера встанет.

Отряхнется.

И уйдет, не оглядываясь.

Может быть, Матвей даже прозреет в это мгновение.

Поймет, как она была ему нужна.

Бросится следом, захлебываясь извинениями.

Двадцать лет — это ведь половина жизни. Большая часть сознательного существования.

Как бы ни перевернула его мир Марта — Лера слишком давно рядом, уже стала частью его самого.

Одно дело, когда сам отпускаешь прошлое, а другое — когда часть тебя выдирается силой и уползает прочь, оставляя кровавые ошметки.

На свободу.

Все могло бы быть иначе.

Лера балансировала на краю бесконечно долго, а потом…

Начала склоняться к его ботинкам. Между губ показался кончик языка.

Матвей отдернул ногу в последний момент, испугавшись, что она это все-таки сделает.

— Вот и как тебя уважать? — выплюнул он презрительно, развернулся и вышел из квартиры.

На улице остановился и запрокинул голову к прохладному небу. Закрыл глаза и стоял так, словно ждал, что сейчас с небес прольется дождь и смоет с лица отвратительную липкую маску

Но, похоже, она намертво приросла к коже.

Почему-то ему было абсолютно ясно, кто в этом виноват.

Ведь раньше удавалось менять маски по настроению, а сейчас он потерял власть над собой.

Когда это случилось?

Панических атак за рулем у Матвея не случалось уже давно, поэтому ничто не мешало лететь по городу, подрезая тошнотов на поворотах и проскакивая светофоры на свежий красный. Он давил педаль газа так, что нога начинала дрожать от напряжения. В висках стучало, во рту стоял привкус железа.

Ему повезло — он застал Максима Игоревича на выходе с работы, прямо на парковке окружного неврологического центра. Едва удержал в руках руль — так хотелось одним небольшим движением сразу решить проблему. Но взял себя в руки и просто выскочил из машины, не глуша мотор и заступил тому дорогу.

— Ты! — рявкнул он, разминая чешущиеся кулаки.

— Я, — спокойно согласился Максим Игоревич, почему-то не проявляя никакой нервозности.

— Ты! И твоя терапия! Полная хуйня! Нихера не работает!

— Серьезно? — поднял брови терапевт. — Почему ты так решил?

— А что, блядь, не видно?! — Матвей сделал шаг вперед, нависая над ним и дыша прямо в лицо. — Не видно, какой я стал охуенно экологичный и разумный? Или доказать?!

— Видно, — кивнул тот. — Видно, что первым делом после срыва ты примчался ко мне. Я считаю, что это большой прогресс.

— К тебе? Да мне похуй на тебя! Моя жизнь снова полный пиздец! Она снова затянула меня в это дерьмо!

— Марта?

— Лера! Я ее… Я…

— Отлично, — перебил его Максим Игоревич, не дав закончить фразу, которая выворачивала Матвея наизнанку стыдом и страхом. — Ты не сумел удержать контроль и сбежал в свою привычную и безопасную роль — жертвы и одновременно тирана. Я считаю, что все отлично!

— Ты дебил совсем?! — оторопел от его радостного тона Матвей.

— Нет, — отмахнулся тот. — Скажи — тебе ведь это не нравится?

— А как ты думаешь?! Я тебе охуеть какие бабки плачу, чтобы это исправить!

— Вот. А раньше нравилось.

Матвей смотрел на него, онемев.

Выбор был слишком сложен: схватить за грудки и швырнуть в бок ближайшей машины, а потом лупить кулаком в лицо, пока оно не превратится в кровавую кашу — или вернуться в «Лексус» и раскатать Максима Игоревича тонким слоем по парковке.

Так и не решив, что будет эффективнее, рявкнул:

— Да пошел ты нахуй со своей терапией!

— Следующая встреча по расписанию, — негромко прилетело ему в спину, когда Матвей захлопывал за собой дверь машины.

Он снова мчал по вечернему городу, поглядывая на темнеющее небо.

В Москве неумолимо надвигался час пик, сковывая основные дороги вечерними пробками.

С каждой минутой становилось все сложнее двигаться без остановок и в конце концов, выругавшись, Матвей остановился на обочине, врубив аварийку.

Переворошил весь бардачок, пока не вспомнил, что сам выкинул оттуда все сигареты, начиная «новую жизнь». Оставалось только сидеть, вцепившись скрюченными пальцами в руль, и дышать, глядя на красные стоп-огни медленно ползущей ленты автомобилей.

Дышать. Смотреть.

Дышать.

В тишине салона стало слышно жужжание брошенного на соседнее сиденье телефона.

Матвей даже не повернул голову, дожидаясь, пока вибрация стихнет.

Но жужжание началось заново. Он скосил глаза — звонок от Паши.

Не стал брать.

Паша звонил долго, очень долго, пока вызов не отбился автоматически.

Пять секунд тишины — и новый звонок.

В третий раз Матвей схватил телефон и с яростью смахнул с экрана вызов, понадеявшись, что Паша наконец поймет намек.

Тщетно.

— Ты охуел?! — рявкнул он в трубку. — Тебе зарплата мешает?!

— Матвей!!! — голос Паши был полон паники. — Матвей, бля, ты где?!

— Какое тебе…

— Лерка твоя… Приехала! Она на Марту… Они… Марта упала…

— Что, блядь, ты несешь?

— Кровь! Блядь! Там столько крови… Из нее хлещет, она бледная вся, без сознания…

— Кто?!

— Да Марта же! Не дышит! Глаза…

— Ты дебил, что ли?! Скорую вызывай! — заорал Матвей так громко, что у него заложило уши от собственного крика.

— Уже! Уже скорая… Матвей, приезжай! Она совсем…

Телефон полетел в сторону, закатившись куда-то под сиденье и оттуда блеял Пашиным голосом, когда «Лексус» с визгом шин рванул с места, мгновенно влезая в плотный поток.

Пробка?

Похуй.

Матвей отжимал себе пространство на дороге, не считаясь ни с правилами, ни с расходами, ни с последствиями. Сдвигал машины бампером, пролетал в такие узкие щели, куда мог поместиться только мотоцикл. Вслед ему неслась лавина бешеных сигналов, но ему было насрать.

«Только дождись меня, слышишь? Только дождись!»

Он не сознавал, что с его пересохших губ слетала самая настоящая молитва. Первая в его жизни.