Глава 26

Я помню её совсем крошкой. Стоило ей появиться на свет, как Эоф тут же изменился. Безбашенный демон, по головам к цели шел, но слову своему всегда верен был. Хорошие воспоминания…Помню, росли мы в одной деревне, да только название её совсем из головы вылетело. Улов у рыбаков крали, одуванчики жгли на полях, быков по лугу гоняли — да уж, сполна детством насладились. Помню, как соседка за нами с лопатой бегала, когда мы яблоки её утаскивали. Ни дня не было, чтоб на месте сидели, и, что ни вспомню, то и погода везде хорошая. Оба искусству воинскому обучились, оба в контрабанду влезли, оба в тюрьму чуть не загремели. Он мне как брат был. Только ему я и мог свою жизнь доверить. Тот еще авантюрист, однако. Как взбредет что в голову, так не угомонится, пока не сделает. Иногда до абсурда дело доходило, а ему, чертяке, и не объяснишь ничего, он, видите ли, лучше знает. А силен, что медведь. С ним тягаться себе дороже, понаберется приемов подлых невесть от кого, а потом тренируется в тавернах на спор. А уж в этих тавернах мы чуть и не спились вовсе. Пару раз хозяйкам улыбнется, и все: выпивка за счет заведения. Я улыбнусь, они уже помощь у стражей бегут просить. Хорошие воспоминания, душу греющие. А потом этот уголовник, как его друзья кликали, встретился с камнем преткновения всех мужчин — с бабой.

Как они познакомились, ума не приложу. Хороша русалка была, красавица с голосом редким. Может, песней его и завлекла, но любил он её до дрожи в коленках. Все для неё был готов провернуть, а она отказала. И не удивительно. Она скромная, добрая и боязливая что ль, а он шапку набекрень и в руку саблю. Как он злился тогда, сколько вокруг неё ходил, а она все убегала. Я уж смеяться начал, получил демоняка за делишки свои. Оказалось, что русалка-то та в связях с Императрицами из Харрана оказалась. Помню, сказал я ему тогда, чтоб он идею свою бросал, с такими водиться — себе дороже. Раз русалка так настойчиво отказывает, нечисто там дело, видно, что уберечь хочет. Знал бы я тогда, чем дело кончиться, настойчивее бы был…

Но любила она его. А он её. Обвенчались. Поселились в деревне подальше от Харрана. Он счастливым был, ну и я радовался. Года через два она забеременела, и Эоф совсем изменился. Серьезным стал, работал много, да и дороже дома родного у него не было ничего. Я в это время за другой русалкой ухлестывать стал, та мне тоже поворот-отворот давала, дюже гордой оказалась, чтобы с троллем связываться. Долго, помню, бегал за ней, ну, и сдалась она.

В тот год Эоф многое потерял и многое приобрел. Его жена скончалась через неделю после родов. Помощь, которую она просила у Харрана, так и не пришла, а в Северной Империи тогда и лекарей хороших не было. А на свет появилась малютка Эолин. Хорошая девчонка, сообразительная, а на вид, ну, копия Эофа. Он трясся над ней, как наседка с яйцом. Любил больше жизни, ни на секунду одну её не оставлял. Берег наследие, подаренное его возлюбленной. Хорошим отцом оказался и дочкой своей гордился. У меня и самого дочка тогда родилась, а я с ней ладу дать не мог. Пацана хотел, а тут вот — кукла. Как Эоф один справлялся, не пойму я.

Хорошие воспоминания, а конец…А конец ужасен. Я потерял все, что имел: свою семью, которую не смог сберечь, своего названного брата и его малютку. Народ троллей редел на глазах, а пламя войны пожирала всех и вся. А в живых остался я один — тот, кто не заслуживает этого…Мою жену убили прямо у меня на глазах, моя дочь пропала навсегда, и, думаю, сейчас она смотрит на меня с Небес. Как и Эоф. Как ты дружище? Ты был лучшим другом и отцом, вырастив такую красавицу. Ты боролся до конца, в то время как я опустил руки. Когда мы встретимся с тобой там, где лишь облака, ты сможешь хорошенько мне врезать. Уверен, что ты и с Небес не спускаешь глаз со своей дочки, крепко обнимая свою любимую. Но рано ты ушел, друг. Не по своей воле. Только и оставил после себя сжимающие сердце воспоминания и свое родное, любимое наследие, которым гордился до самого конца…

Я провел с Эолин месяц. Выслушал её историю, терзавшую меня несколько ночей, и приготовился к новой грядущей бойне, которую желал устроить Харран. Значит, дружище Эоф, ты только недавно приобрел покой? Жаль, что ты не смог как следует проститься с дочкой. Три мужа на войне, двое истощены, а сама девочка медленно погибает. Я защищу её, Эоф, я всем сердцем хочу сберечь то, что оставил ты, но…я вновь оказался в ситуации, где я бесполезен. Только и могу, что собрать всех лекарей и отдать строгий приказ. Да, Эоф, твоя девочка погибает. Она не встает с кровати, тощая подобно смерти, тяжело дышит и сердце бьется все медленнее, но она улыбается. Как и ты. Вы похожи, так похожи, что слезы наворачиваются на глаза. Я ведь тролль, жестокий воин, но так беспомощен, когда дело доходит до помощи близким. Обещаю, я сделаю все, что в моих силах. Она будет жить, а на свет появится внучка, которую эта девочка хочет назвать в честь тебя. Она помнит тебя, друг. Она любит тебя.

Зайдя в палатку, я присел на край широкой кровати, вокруг которой кружили двое её мужей. Хорошие воины, верные и крепкие. На них со смешинками в глазах смотрела проснувшаяся Эолин.

— Здравия юным матерям, — крепко сжав тонкую слабую руку, я широко улыбнулся и несколько облегченно выдохнул, когда она улыбнулась в ответ. — Птички мне тут нашептали, что уже сегодня-завтра?

— Зеленые здоровые птички, которые могут убить дубиной? — маар отставил в сторону таз с холодной водой и тряпками.

— Да-да, эти самые миниатюрные птички. Ну что, как будем мелкую называть?

Эолин улыбнулась еще шире. Решила уже значит.

— Эофия.

— Хорошее имя, — я уверенно кивнул. Значит, действительно в память об отце. Я действительно искренне рад такому решению. — Но побереги себя, хорошо? Если почувствуешь хоть что-то не то, так сразу говори. Как говорила моя жена, главное — дыши.

— Я буду стараться, Геграс.

Она радовалась. Её мужья боялись. Я боялся. А она радовалась. Она ждала эту малютку, что, возможно, погубит её. Лекари сказали, что роды будут сложными. Слишком кровавыми, слишком опасными. И я не смогу ничем помочь. Её мужья не помогут. Никто не сможет ей помочь, кроме лекарей, что тоже не всесильны. Я знаю, что она будет стараться. Она сильная.

Я ждал вечера со страхом и с дубиной в руке: недалеко от наших границ засекли незнакомцев. Преследователи? Путешественники? Все равно. Сегодня никто не зайдет ни во врата, ни в палатку, где Эолин. Маар говорил, что недооценивать стражей Рубинового клана слишком опасно, они пролезут так, что никто и не заметит. Поэтому этой ночью никто не будет спать. Уж хотя бы это я смогу сделать, смогу вылить свою злобу на крыс, исполняющих приказ. Они будут умирать долго, какими бы проворными не были.

Подол палатки приоткрылся, и на пороге показался старший лекарь, что был настолько стар, что его с каждым днем все больше клонило к земле. По его трясущейся голове было непонятно, кивает он или нет, но само его появление означало лишь одно — роды начались.

Выйдя на улицу, я сделал глубокий вдох, пытаясь придать себе бодрости и уверенности, но зайти к Эолин я все же не смогу. Вон, оба муженька уже с бледными лицами топчутся у входа. Жалкое зрелище, но понять их можно. Какими бы воинами мы ни были, но женщина всегда выносит самое главное сражение, на которое ни один мужчина не может смотреть спокойно. Это действительно чудо. Выносить и породить совершенно новую жизнь. Пройти муки боли, но в конце лишь рассмеяться, услышав плач.

— Рассредоточиться по этому периметру. А вы сконцентрируйтесь вокруг палатки.

— Есть!

Опасения маара и оборотня не были напрасными. Преследователи исчезли с поля зрения, и, несмотря на то, что мы усилили охрану границы, следовало быть настороже. Я в жизни больше не буду рисковать.

— Выглядите вы жутко. Заглянули что ль?

Барбатос прижал уши к голове, нервно водя хвостом из стороны в сторону. Его лицо настолько бледное, что даже светится в темноте. Кошмар.

— Да… — обреченно ответил маар, давая понять, насколько большой ошибкой это было для них двоих. Мне ли не знать. Сам к жене рожавшей ломился. Помню затем только то, что меня откачивали долго. Вот только…Вспоминая тот день, мне врезается в слух громкий крик, но сегодня лишь идеальная тишина.

Старший лекарь прошел мимо, зайдя внутрь. Сколько младенцев он принял в свои руки, что так спокоен? Однако, взгляд его суров, он сам говорил мне о том, какими тяжелыми будут роды.

— Почему она не кричит?

Оборотень поднял свои испуганные глаза, прижав к себе на этот раз еще и хвост.

— Она должна кричать?

Мда. Забыл, с кем разговариваю. Мужики-то они сильные, воины искусные, да вот только в делах родильных не шарят вовсе. Первый раз, видимо. Это у меня-то теперь опыту хватает, чтобы настоятельно преподать всем молодым папашам один урок: никогда не заходите в родильную палату, и будет вам счастье.

На их поясах висели мечи. Барбатос магию сразу же почувствует, сигнал подаст. Мне эта затея вначале глупой казалась — не могут эти преследователи просто так проникнуть и убить беременную, но теперь, поняв, что иного удобного случая у этих тварей не будет, мне было даже немного страшно.

Девочка не кричала. Она будто спала, собрав вокруг себя множество лекарей, борющихся за её хрупкую увядающую жизнь. Держись, пусть к жизни тебя двигает любовь и жажда мести. Хотя бы с этим ты выкарабкаешься, ты сможешь.

Вдали прогремел горн. К небу поднимался дым. Подлые твари…

— Глава Геграс! В восточной части начался пожар, что прикажете делать!?

— Мобилизуйте все находящиеся там силы. Пусть тушат его. Если пожар дойдет до сюда, я лично всем головы снесу.

— Пришли, значит, — желваки на скулах Ориаса начали заметно выпирать. Он достал меч из ножен, всматриваясь в лицо оборотня. Тот, принюхиваясь, смотрел почему-то в землю.

— Они рядом. Но будто под землей…

— Значит, — я занес дубину над местом, куда смотрел Барбатос, — мы будем бить так.

Глухой удар, пробивающий землю. Клубы пыли. Черная метнувшаяся тень. Одним взмахом острого лезвия маар перерубил первую гниль, в которой, как я считал, не было ничего человеческого. Значит, будут нападать по одному, перемещаясь тенью под землей? Это будет долгое сражение. Но мы перережем их всех. В эту палатку больше никто не зайдет.

Пожар разгорался. То, что мы столько времени восстанавливали, вновь сгорало на глазах. Вдали слышались удары мечей и приглушенные крики. Их гораздо больше, чем мы предполагали.

— Простите, Геграс, но мы не сдвинемся с места.

Я посмотрел в сторону оборотня. Очевидные вещи говоришь, дружок.

— Да только попробуйте сделать хоть один шаг вправо или влево!

А вот и мрази сегодняшнего карнавала: выскользнули из-за домов, укутанные в свои рубиновые плащи. Поскорее бы вам бошки поотрубать. Перекинув дубину в правую руку, я свистнул, призывая стражей приготовиться к битве. Хитрые змеи — посланники Харрана должны умереть здесь и сейчас.

Они недооценили нас. Первые ряды пали почти сразу же, оказавшись под натиском дикой и бьющей напролом силы. Те, кто прошмыгивал мимо, уже лежали в собственной крови рядом с палаткой — хромой маар и огромный красный лис были подобно церберу из легенды. Мимо них не мог пройти никто. Но, мы недооценили их. Их расставленные ловушки срабатывали на удивление четко, вырываясь из земли и впиваясь в конечности воинов своими капканами. Сила против ловкости. Ярость против хитрости.

Занеся дубину над головой, я со всей ненавистью ударил ею по одной из тварей, отчего голова той полетела в сторону. Мне плевать сколько вас, какие мотивы вами движут, сегодня вы обязаны умереть. Вы — ничтожества. Звери без морали и собственного мнения. Вы даже не достойны погибнуть здесь.

Они орудовали кинжалами и какими-то острыми нитями, которые выплевывали из рукавов подобно паутине. Эти нитки разрезали не хуже лезвия, а неспособность вовремя заметить их в темноте играла врагам на руку. Мы не были их основной целью, это было очевидно. Многие, словно безрассудно, бежали к палатке, где встречали свой конец. Эти два цербера были, казалось, намного злее, чем я. Рубили и сгрызали беспощадно со всей своей кровожадностью.

Пожар полыхал все сильнее. Он стремительно сжигал дотла дом за домом, приближаясь к нам. Я чувствовал этот жар своей кожей, но алых накидок становилось все меньше, и все реже они бездумно бросались мимо нас к палатке, где рожала Эолин. Решили дождаться, когда пламя достигнет этого места? Как бы не так! Я с криком рванул на оставшихся в живых преследователей. Их было от силы шесть или семь. Мои воины последовали за мной, устремляя вперед копья.

Сколько прошло времени? Много, раз начало рассветать. Разбросанные по земле бошки радовали сердце. Вы больше не поднимете свои гнилые головы. Жалкий остаток. Трое? Мне казалось, их было четверо. Уже голова кружится. Мышцы ломит, но ненависть продолжает питать тело. Я рад, что могу помочь хотя бы так. Удар. Хруст. Труп. Удар. Крик. Кровь. Труп. Не на тех вы напали. И, хотя теперь на поле боя не было ни одной живой накидки, пожар подошел слишком близко. Нужно забирать Эолин и уходить. С нашим поселение все кончено.

Я обернулся, чтобы крикнуть воинам у палатки, но замер, увидев их лица. Они смотрели на подол палатки. Он был в вытекающей оттуда крови. Бросив дубину, я что есть силы рванул ко входу. Никто не мог пройти мимо, а значит, эта кровь…Стоило мне подойти к двум церберам и схватиться за ткань, как изнутри раздался звук. Громкий крик, наполняющий рассвет новой жизнью, уводящий от полыхающего пламени, касающегося тела своими языками. Приветственный крик новой жизни, появившейся на свет, когда с клинков еще не успели вытереть чужую кровь.

Остановившись на мгновение, я все-таки открыл подол и тут же отвернулся, почувствовав тошноту. Все в крови. Слишком много крови: на простынях, на тряпках, на полу. Кутая новорожденную в пеленку дрожащими руками, старый лекарь повернулся в мою сторону. Он молчал.

Мимо, поскальзываясь на склизком полу, пронесся Барбатос, рядом со мной замер маар. На широкой измятой кровати недвижно лежала Эолин с распластанными черными волосами, налипшими на лицо. Свесившаяся с кровати рука едва касалась пола. Лежавшая поверх тела простыня закрывала вспоротый живот.

Сегодня был особенно красивый рассвет. Золотисто-розоватый, как и волосы маленькой Эофии. Пожар утихал под действием призванных дождей, которые колдовали маги, а слабый ветер разносил по лесу остатки углей, которые когда-то были домами. Когда-то я полюбил тишину. Сейчас я вновь стал её ненавидеть. Тихо. Лишь сопение быстро заснувшей малютки. Никто не мог сказать ни слова, будто слезы и крик застряли где-то глубоко. Будто все, что мы сделали, было зря. Будто смысл внезапно исчез из рук. Скажи, Эолин, почему судьба слишком жестока к нам? Но она больше не могла ответить. Моя маленькая крошка Эолин…

Она была мертва.