Глава 9

— Дела, дела, дела, дела… — бормотал я себе под нос, шагая по деревне, и со стороны, наверное, смотрелся как местный блаженный, который заговаривает грязь под ногами.

Голова сейчас лопнет, список множится быстрее, чем я успеваю вычеркивать, и за всё разом не ухватишься. А ведь и не обязательно хвататься. Доделываем одно, дальше спокойно беремся за другое, вот и весь секрет, тем более что большая часть дел прекрасно идет параллельно и моего присутствия не требует.

Вот, например, взять тот же склад. Заглядывал туда с утра, бетон льется рекой, Хорг орет, и всё там прекрасно, ведь если Хорг орет, значит процесс живет и дышит. Тревожиться надо, когда он замолкает.

На моем участке тоже всё очень даже неплохо, производство гудит и без понуканий. И пусть деревня пока не до конца слезла с военных рельсов, то есть добрая половина работяг пашет по инерции, ради собственного выживания, но и в дальнейшем проблем с рабочей силой не предвидится.

Так что староста не зря свои десять процентов попросил. Лорд выделил средства лично мне, и двадцать золотых — это всего лишь предоплата. А дальше староста будет брать из этих денег, считать, чтобы выходило выгодно, и платить работягам честную плату за труд.

Да, это мог бы делать и я сам. Так получилось бы не только сэкономить десятую долю, но и урвать что-нибудь сверху за счет более тщательного расчета стоимости работ. Или наоборот, переплатить мужикам, и те дружно уйдут пить всей артелью, такое тоже возможно. Все-таки репутацию я наработал, спорить не буду, но авторитет у старосты помощнее моего, людей он знает как облупленных, и люди понимают, что расстраивать его лишний раз не стоит.

Да и если посчитать, один золотой — это же целое состояние. Помнится, я с двадцатью медяками ходил тут и грудь колесом, на эти деньги вполне можно было неплохо питаться несколько дней. И мяско покупал, и хлеб. Инструмент, правда, вышел подороже, но тут ручной труд, а не штамповка, понятно, что дешевым он быть не может. Так вот, то были двадцать медяков, а теперь у меня двадцать золотых, и каждый из них по ценности как… десять тысяч медяков!

Даже если платить по десятке в день, а для беженцев без ремесла и особых навыков, которых вдобавок кормят и дают крышу над головой, это довольно щедро, мы можем нанять сотню человек, и на бюджете это скажется ровно никак. Склад сейчас примерно сто с небольшим и строят. Понятно, что среди них имеются и мастера, тот же Стурм с подмастерьем, да и помимо них наберется еще несколько умелых мужиков, но остальные в основном копают. И на эту сотню одного золотого хватит на десять дней работы.

А учитывая, что староста распределяет деньги по справедливости, вряд ли он и десятку каждому платит. Скорее всего меньше, и просто в качестве поощрения, ведь пусть мы с военной экономики и слезаем, но сначала всё должно устаканиться. Должно уйти войско из-под ворот, должны вернуться торговцы, и даже тогда работа за еду забудется не сразу.

Это я к чему… Сотня человек, если грубо округлять, стоит на заливке склада, еще столько же отвечает за заготовку. Процессы давно отлажены, народ набил руку. Кто-то копает известняк, кто-то возит его к участку, кто-то жжет в ямах.

Другие лепят кирпичи, обжигают керамику, перемалывают ее в порошок на мельницах, и всё это черновая, низкооплачиваемая работа, но без нее никуда, а сам я на десять рук не разорвусь. Итого одного золотого хватает, чтобы вся эта машина по добыче, переработке и заливке крутилась пять дней. Склад мы поднимем дней за десять, можно сказать, а ценность он свою обретет за счет рун и особых материалов, не только за счет труда землекопов.

А мне выделили двадцать золотых, и всего на пару объектов. Дальше, собственно, арифметика простая. Из двадцати золотых два забирает староста, еще два уходит рабочей силе, скажем, один тому же Хоргу и мастерам, ну и накинем один на непредвиденные расходы. Итого впереди остается один не такой уж большой объект, а в кармане четырнадцать золотых. Отложим на него еще четыре, и моя чистая прибыль составляет десять золотых! Хах! Которые я могу пойти и потратить на строительство уже собственных зданий и производств!

Вот и шел я, прикидывал всё это, и тут от мыслей отвлек грохот. Дверь лазарета распахнулась, и оттуда вылетел испуганный мужичок, а следом показалась нога Эдвина, которая, собственно, и отправила бедолагу в полет.

— Пшел вон, чертила! Этого вылечил, следующий! — высунулся сам Эдвин и рявкнул так, что очередь из солдат начала выздоравливать прямо на глазах.

Старик осмотрел собравшихся пациентов, выбирая себе новую жертву для лечения, но тут заметил меня.

— Ага! Ты! А ну сюда иди!

— Не-не, я здоров, — на всякий случай поднял руки.

— Здоров он, как же. А душевные болезни не считаются, что ли? — фыркнул Эдвин. — Да не ссы, слабоумие мы не лечим, я по другому делу.

Кто-то из пациентов сунулся к нему со своей болячкой, но старик прошел мимо, не удостоив его даже взглядом, и остановился напротив меня.

— Ты это… За медом-то когда пойдешь?

— В смысле? Только же принес! — возмутился я. — Или у тебя всё, память кончилась? Совсем свихнулся в лазарете этом?

— Совсем свихнулся я задо-о-олго до лазарета, — ухмыльнулся Эдвин. — Но дело не в этом. Еще мед нужен, очень надо. Понравился мне, давно такого не видал. Хороший улей ты нашел.

— Ну не буду же я каждый день туда ходить. И так добротой королевы воспользовался… — вздохнул я, понимая, что добыча воска и дальше лежит целиком на мне, и в следующий раз надо бы придумать, чем вообще расплачиваться с пчелами и что им может понадобиться. Не кирпич же из големовой глины им на продажу отправлять, лепят они и сами неплохо. Может, рамки под соты закрепить, чтобы строить было удобнее? В общем, есть над чем подумать.

— Погоди… — Эдвин нахмурился и принюхался. — В смысле добротой воспользовался? — он обошел меня кругом и как-то странно прищурился. — А ну-ка объясни, что это значит.

— Да я им немного подлатал своды пещеры, а пока работал, меня кусать пытались. Ну и в итоге самая большая пчела пришла, ткнула меня вот сюда, — указал на грудь. — И они расступились, дали копнуть немного воска. Там соты отвалились, всё равно лежали без дела.

— Опаньки… — Эдвин наклонился и уставился на то место, куда меня коснулась королева. — Метка роя, что ли?

— Да не, метку она на костюм нанесла, — отмахнулся я. — Но костюмом не поделюсь, он мне как раз по размеру, и второй такой я шить уже не возьмусь.

— Да какой костюм, дурной. На тебе метка, вот же, я сам вижу. Тебя после этого хоть раз комары кусали?

— Гм… А ведь и правда… — удивился я. — Не кусали.

— Так вот, это оттого, что холодно, комары уже не те, вялые, — назидательно поднял палец Эдвин. — А вот метка тебе позволит снова заглянуть в улей и добыть мне немного меда. Только ты прав, пользоваться добротой нельзя, надо что-то предложить взамен… Всё, иди отседова, мне теперь опять думать придется.

— Стой, погоди, — вспомнил я вопрос, который таскал с собой еще с ночевки в лесу. — А с медом-то что? Принимать его в пищу можно?

— А почему нет? — удивился Эдвин. — Хоть весь им обмажься, хуже точно не будет. Особенно для практиков, там вообще сплошная польза. Кстати, а у тебя еще мед остался?

— Не-не, всё отдал, больше ни капли, — руки поднялись сами собой, уже второй раз за разговор, и я поспешил ретироваться.

А про себя отметил, что надо бы слить со своего ведра всё, что имеется, и отложить про запас. Меда Эдвину хватит, пусть не прибедняется, на его зелья точно достаточно, а Система четко описала, что беспутным помногу принимать небезопасно, эффекты непредсказуемые. Так что раздавать такое направо и налево не стоит.

— Так я ж тебе ведро оставил, там в сотах еще капли есть! — возмутился Эдвин мне в спину, пока я старательно смешивался с толпой работяг. — Ты ведь всё равно воск плавить будешь, так жижу мне тащи! Медовуху сделаю шикарную, ты такую всяко не сможешь!

Вот тут пришлось остановиться и обернуться, на что дед лукаво ухмыльнулся.

— Хех… Как вываришь, так меня и позови, а то переведешь ведь добро, и всё на этом. А я возьму пару горшочков, остальное тебе. Мне много не надо, так, по капле вечерком принимать, ну и кустик один полить хочу, чтоб порадовался…

— Не, ну если так… — задумался я. — Хорошо, тогда вся медовая вода твоя.

— Сморти у меня, Рей, лиственница следит за тобой! — пригрозил он пальцем и схватив за шкирку какого-то бедолагу потащил его в лазарет.

Ну а что, сделать медовуху я, конечно, хотел сам, вот только откуда взять на это время? Плюс Эдвин говорит так уверенно, будто всю жизнь ее варит, и с особым медом он явно умеет обращаться. Может, там вообще своя рецептура нужна, мне-то откуда знать? В итоге дед доволен, кустик его порадуется, а я получаю готовый напиток, не потратив ни дня. Со всех сторон выгодная сделка.

К списку дел прибавилась строчка про мед, но убавилось десять строчек касательно медовухи, и я зашагал дальше, прикидывая по дороге, во что перелить остатки из своего ведра и куда их спрятать от особо хозяйственных травников.

— Мастер Рей? Это ты? — спокойно окликнули меня сбоку.

Обернулся и на всякий случай огляделся, вдруг тут еще какой-нибудь мастер Рей завелся. Передо мной стоял довольно молодой человек, и одет он был в тонкое крашеное сукно, сапоги начищены, ни единого пятна грязи, а это по осенней деревне тянет на отдельное достижение. Из знатных, тут и гадать нечего, и кажется, я даже догадываюсь, чей посыльный недавно дергал стражу и требовал меня в лагерь.

— Ну я, — согласился осторожно.

— Я барон Корвен, и у меня есть к тебе деловое предложение.

* * *

Мясо оказалось на удивление приличным, и барон Корвен отдавал ему должное не спеша, поглядывая между делом на вход в шатер. Слуга сгинул еще утром, а вместе с ним сгинул и ответ на простой вопрос, где носит этого мастера и когда его ждать. Ожидание Корвен недолюбливал с детства, что, впрочем, объяснимо, обычно ждали его самого.

Кусок, к слову, притащили не с лагерной кухни, тамошние повара такое не осилят при всем старании. Деревенские развернули жаровни у частокола, встали по ветру, чтобы дым тянуло на палатки, и солдатское жалование стекалось к ним само. Барон эту нехитрую механику оценил по достоинству, деревня доила войско вежливо и с улыбкой, а войско еще и приплачивало за удовольствие.

В поход он отправился по собственной воле, и об этом стоило вспоминать почаще. Младший сын наследует редко, имение отца давно расписано старшему брату, но и жаловаться грех. Кровь остается кровью, отец в столице человек влиятельный, к младшему относится без холода, и кое-какие привилегии не отнять при любом раскладе.

Да и в рыцари похода он записался не ради подвигов и славы и уж точно не ради жутких монстров, о которых шептались при дворе, скорее хотелось посмотреть своими глазами, как обстоят дела на дальних землях. Ну и отдохнуть от старших братьев и сестер, их остроты про младшенького за годы свежее не стали.

Неудобств, конечно, хватало, привычный уклад пришлось сломать целиком, а смотреть по дороге большую часть времени не на что, но расстроенным Корвен себя не чувствовал. Поход уже окупился, одна эта деревня чего стоит.

Началось с того, что здешняя чернь преспокойно послала королевского командующего. Не в лицо и не грубо, но послала, с регламентом и условиями, и командующий это проглотил. В столице за десятую долю подобного спалили бы полдеревни, а тут стоит частокол, за частоколом невозмутимо льют жидкий камень, которого и в столице-то толком нет, и войско топчется снаружи, как бедный родственник.

Ответ на эту загадку Корвен получил при встрече с лордом Рагдаром, причем хватило одной. Раньше он считал себя сильным практиком, и по меркам столицы так и есть, но местный лорд — это спящий монстр, столько силы в одном человеке Корвен даже представить не мог. И если в деревне живет хоть кто-то в десятую долю той мощи, всё встает на свои места, таким людям условия ставить не страшно хоть графу из столицы.

Впрочем, главное началось не с этого, а с прогулки по деревне. Баллисты на тележках, катающиеся вдоль стены, башни, испещренные рунами, и ко всему этому приложил руку один мастер, о котором здесь не говорит разве что немой. Многие рыцари честно пытались понять, как работают эти руны, и разошлись ни с чем, а вот Корвен понял.

Не руны, нет, в них он смыслит не больше остальных. Он понял, сколько может стоить один такой кирпич, если довезти его до столицы. Или веревки, на которых висят противовесы ворот, или десяток других мелочей, тут из редких материалов сделано вообще всё, вплоть до нужников.

Редкости туда возят и без него, дело в другом. Здесь ими не сундуки набивают, здесь из них строят, и если наладить доставку, озолотиться можно на одном сырье. А если возить готовую продукцию, то имение отца превращается в трогательную мелочь, пусть старший брат владеет на здоровье.

Прибавить сюда, что деревня сидит в заднице мира, в ценах здешний люд вряд ли разбирается, а труд стоит сущие медяки, и картина выходит загляденье. Брать ценнейшие вещи почти даром и тратиться только на дорогу, остальное само упадет в карман.

Собственно, из-за этих мыслей утром и пострадал слуга. Тот прибежал взъерошенный и с порога заныл, мол, вашу светлость не уважают, вам нанесено личное оскорбление, кузнечиха хамка, а мастер и того хуже. Выяснилось всё быстро, стоять в общей очереди дурак не пожелал, прикрылся именем господина и умудрился поссориться с тем единственным человеком, с которым Корвен ссориться не собирался. Барон тогда едва сдержался, чтобы не выгнать идиота в лес на прокорм зверью, но всё же дал шанс исправиться и отправил искать мастера Рея. Искать и просить о встрече, именно просить, это слово пришлось повторить трижды.

— Дебил… — вздохнул барон, дожевывая мясо. Судя по тому, как затянулись поиски, идиот и просьбу умудрился превратить в требование, а с требованиями тут, как уже выяснилось, обращаются одинаково.

Сидеть дальше смысла не имело, и Корвен выбрался из шатра, решив размять ноги и заодно прощупать почву. В голове крутилось несколько мыслей, и все они сводились к одному, мосты лучше наводить сейчас, пока остальные благородные пьют в трактире и пересчитывают, кто кого выше по титулу.

Лагерь жил своей жизнью, рыцарские шатры стояли отдельно от солдатских, тут прибрано и дорожки расчищены, у солдат картина победнее, ямы под котлы обложены как попало, между палатками сохнут портянки. Небольшой отряд как раз уходил в лес, остальные маялись бездельем и несли жалование к жаровням. Запашок над всем этим хозяйством висел такой, что жареное мясо перебивало его не всегда, и хуже всего, что сам Корвен давно пах не розами, вот с чем смириться не получалось никак.

У ворот он копья дожидаться не стал и заговорил первым.

— Меня приглашал ваш трактирщик, — обронил он стражнику. — Хочу воспользоваться приглашением.

Стражник смерил его взглядом, убедился, что гость пеший, и посторонился. Пеших рыцарей внутрь пускали охотно, а вот насчет слуг распоряжения, похоже, не поступало, что отчасти объясняло, куда пропал его собственный.

В трактир он, вопреки сказанному, не пошел. Шляться попусту тоже не стал, шел медленно и разглядывал стройку, которая кипела по всей деревне разом. У самой стены поднимались длинные навесы, и, судя по лежанкам внутри, жилье тут строили для каких-то бедолаг. Корвен заглянул в готовую коробку и удивился, внутри оказалось тесно, но на удивление уютно. Не хоромы, спору нет, только столичная чернь и такому радовалась бы до слез, а здесь, если верить слухам, подобное раздают чуть ли не даром.

Про ямы он еще накануне расспросил мужиков и узнал много нового о судьбе деревенских нечистот. Они, оказывается, будут утекать по закрытым канавкам за пределы деревни, и вони не останется вовсе. Барон тогда покивал с умным лицом, хотя сама мысль, что кто-то позаботился о подобном заранее, в голове укладывалась с трудом. Все-таки это не город, где человек живет на человеке и нечистоты стекают на соседа сверху вниз.

Склад тоже видел, но зачем так корпеть над обычным погребом, пока не уловил, мало ли что там собрались хранить. Непонятного вокруг хватало, и тем сильнее тянуло разобраться. Жаль только, с пряхами поговорить не вышло, его мягко развернули, дескать, все вопросы к старосте или к мастеру Рею. Ну а к пруду, в котором, если верить солдатским байкам, живет какое-то чудище, он и сам подходить не решился, лица охраны возле воды к знакомству не располагали.

И вот, шагая мимо лазарета, Корвен расплылся в улыбке. Лысый, со следами смолы на лице, мелкий, но крепкий для своих лет, описание сходилось по всем пунктам. Паренек стоял в толпе работяг и спорил с Эдвином, местным травником и по совместительству живой легендой этих мест. Причем спорил дерзко, а ведь солдаты о старике отзывались однозначно, этому лучше повиноваться молча, иначе прилетит навозом в лицо, и это еще не худший вариант.

— Смотри у меня, Рей! — старик пригрозил пареньку пальцем, и последние сомнения развеялись сами собой.

Барон поправил ворот и неторопливо направился к своей жертве переговоров. Разговор предстоит короткий, зато после него мастер Рей начнет работать на нужного человека, других исходов Корвен попросту не рассматривал.

* * *

Деловое предложение барона уместилось в три слова, ему просто хотелось помыться, но желательно с комфортом. Не поплескаться в бадье и не лезть в ледяную реку на глазах у половины войска, а вымыться нормально, с горячей водой и без зрителей. Запрос понятный, я и сам такой, поэтому честно прикинул смету на маленькую личную баню, накинул за расположение рядом с моим участком и озвучил цену.

— СКОЛЬКО⁈ — благородный рыцарь выпучил глаза и завис в неестественной для знати позе.

— Точно, моя ошибка, прошу прощения, — хлопнул я себя по лбу. — Не три золотых, конечно же… а пять. Забыл учесть срочность задачи, вы правы. Пять золотых, и через неделю у вас личная баня с душевой комнатой, горячей водой и веселыми барашками.

— Какими еще барашками? — барон, кажется, разучился моргать.

— Особыми, — я сделал честное лицо. — Традиция у нас в этих краях. Идешь в баню, бери с собой барашка, иначе никак, примета плохая. А в остальном баня будет полностью в вашем распоряжении.

— Так она же, по твоим словам, кирпичная! Как я кирпичную баню с собой увезу?

— Тоже не беда. — пожал я плечами, — Как только изъявите желание отправиться домой, я лично с радостью предложу выкупить постройку обратно за те же золотые монеты.

— За пять?

— Ну что вы, — я изобразил искреннее сожаление, — баня к тому времени будет уже попользованной. Но ничего, договоримся.

А чего такого? Ну дам ему золотой на прощание, пусть радуется. Сама цена честная, баня выйдет качественной, с душевыми кабинками и отводом воды, а дальше можно и подачу организовать, и смесители поставить. Мыслей хватает, технологии известны, надо только выделить под них ресурсы. Но рыцарь оказался не настолько чистоплотным или богатым, насколько мне показалось.

— Нет, я, пожалуй, откажусь, — помотал он головой.

А жаль, деревне такая вот общественная баня и душевая нужна позарез, и стороннее финансирование бы не помешало. Только за дешево я работать не собираюсь, об этом и речи идти не может. Для своих еще ладно, а вот рыцари с солдатами честными людьми себя пока не зарекомендовали, и вряд ли они те спасители, какими себя рисуют.

У Кральда раненых куда больше, я видел это сам, и Эдвин возится в основном с ними. Плюс люди Кральда не стали выгонять женщин из изб, молча поставили шатры на месте снесенных домов и живут, никому не мешая, а местами даже берутся помочь. Солдаты же с рыцарями уже не раз пытались прорваться в деревню и занять избы, и на каждом шагу орут, что мы им вообще-то должны. Так что нет, дешевить не буду, армию рассматриваю исключительно как источник наживы.

Но звоночек занятный, рыцарю хочется комфортно помыться. И даже отказ платить за баню ничего не меняет, своих денег у меня теперь предостаточно, так почему бы не предложить мужикам подзаработать? Идея сложилась окончательно, и в этой мозаике не хватало всего одной детали.

— Мыло, — проговорил я вслух, и барон удивленно поднял бровь.

— М?

— Говорю, раз баню получать не хотите, могу предложить кое-что другое. Мыло не интересует? Качественное, мягкое, не какой-нибудь щелок и не песок, а настоящее мыло.

— Да откуда здесь такое? — хохотнул он. — Это в столице купить можно, а в походе я торговцев с мылом, какое ты описываешь, ни разу не встречал.

— Могу продать, но нужна предоплата. Соль у вас имеется? Мне бы мешочек, вот такой примерно, — показал я руками мешок кило на два-три.

— Это, по-твоему, небольшой? — опешил барон. — Нет, столько не добуду, но… А пусть так. — махнул он рукой, — Соль найдется, а ты отдашь мне мыла вдвое больше, чем будет весить эта соль. Договорились?

— Не вопрос, — пожал я плечами и протянул руку для рукопожатия, от чего его светлость даже отшатнулся. — Ну и ладно, это я из вежливости, — буркнул под нос. — Ишь, знать нашлась. Здесь титулы не работают, у нас в цене только уважение.

— И еще, я хотел бы поговорить о… — он сделал вид, что не услашал мое бурчание.

— Сначала соль, потом общение, — отрезал я.

И это не грубость, просто действительно пора приступать к работе. А обсудить сотрудничество можно и позже, когда покупатель убедится, насколько ценные товары я произвожу, вот тогда разговор пойдет в другом ключе. А дай ему открыть рот сейчас, и мы рискуем поссориться. Нет уж, всему свое время, пусть лучше сам предлагает цены, которые устроят и его, и меня. Чтобы не вышло как с баней, когда ему показалось, что пять золотых — это многовато.

Барон качнул головой, то ли прощаясь, то ли прикидывая, где его надули, и задумчиво зашагал к воротам. Ну а я мысленно дописал в список дел новую строчку, и строчка эта мне понравилась.

Соль прибыла даже быстрее, чем я рассчитывал. Меня разыскал стражник, судя по лицу, чем-то крепко недовольный, и без предисловий сунул в руки мешочек. Нет, ну кило тут наберется, но конечно хотелось бы побольше.

— Держи. Барон передал, — процедил он и собрался уходить.

— Погоди. А чего такой смурной? Случилось чего?

— Да ничего не случилось, — стражник поморщился. — Нашли себе посыльного. У меня, между прочим, дел полно, а я мешки таскаю.

— Так зачем ты рыцарей слушаешься? — и правда, он ведь стражник и подчиняется Гундару, а тот вряд ли одобрит такое использование его бойцов. — Отказался бы, пусть сам топает.

— Так он мне пять медяков дал, а у меня смена всё равно закончилась, — развел он руками.

— Тогда почему возмущаешься? — окончательно запутался я.

— Ну… — замялся стражник. — А почему нет?

— И то верно, имеешь полное право.

— Во-во, — обрадовался он и, звякнув медяками, направился к ближайшей жаровне.

Ну а меня ждала целая экскурсия по деревне, потому что для варки мыла требовалось собрать добро с половины наших производств. Первым делом заглянул к себе на участок, а по дороге успел оценить, что жизнь вокруг крутится и без меня. Мимо прокатили тачку с битой керамикой, у навесов бабы развешивали стирку прямо на леса, а стражник у решетки тоннеля откровенно дремал стоя, и будить его я не стал, человек отдыхает на посту, значит верит в укрепления.

Из кузницы звенело так, что слышно от самого тоннеля, и звенело безостановочно. Дагна расковывала пластины под мой будущий котел, и по разложенным заготовкам выходило, что ни о каком котелке на пробу речи пока не идет, тут бы с основным заказом управиться. Очереди у кузницы, кстати, не наблюдалось, вместо нее на бревнышке восседал Больд и рассказывал про медведя. Причем так увлеченно, в лицах, с замахом во всю ширину плеч, и хохотал при этом настолько живо, что я не посмел подойти и отвлечь. Да и незачем, котелок всё равно придется добывать в другом месте.

Место такое имелось, и лежало оно на поверхности, точнее, стояло на стене. Вдоль боевого хода еще с осады сложены печурки для кипячения, простые кирпичные гнезда под котлы, ведь мало какое оборонительное добро сравнится с котлом кипящего жира, опрокинутым на головы незваных гостей.

Сейчас большая часть печурок пустует, хозяева забрали свою утварь обратно по домам, но на нескольких котлы так и остались стоять. Не хочется об этом думать, но скорее всего владельцы этих котлов попросту не пережили штурм, и забирать их теперь некому. Грустно, конечно, только мы сделали всё, что могли, и жертв должно было быть куда больше.

Вздохнул, посмотрел на заляпанный жиром котелок. Небольшой, но литров десять в него влезет смело, а для первой варки больше и не нужно.

Дальше пошла сплошная беготня. На складе, где до сих пор хранится оборонный запас, взял топленого жира, его к осаде натопили с запасом, а гостям в итоге хватило других угощений, так что горшочков осталось довольно много. Притащил несколько штук на стену, натаскал дров и воды, выложил баронскую соль поближе, чтобы под рукой была. Ну и главный ингредиент, зола…

В угольных ямах на участке ее скопилось порядочно, осталась от розжига, там и железное дерево побывало, и береза. Понятно, что основная часть древесины в яме не горит, а пиролизуется, то есть тлеет без воздуха и превращается в уголь, но какая-то доля по краям всё равно сгорает дотла, этого не избежать. Из обжиговых ям тоже набрал, но выборочно, мне нужна зола только лиственных пород, сосна даст слишком много мусора.

Сам процесс по меркам моего мира на самом деле древний до неприличия, да и тут о нем, уверен, многие в курсе. Мыло варили еще шумеры, четыре с лишним тысячи лет назад, и рецепт на их глиняных табличках выглядел ровно так же, зола и жир. У римлян ходила легенда про гору, где жгли жертвенных животных, жир вперемешку с золой стекал после дождей в реку, и прачки внизу заметили, что белье в этой воде отстирывается само.

История наверняка выдуманная, но суть передает верно, вся хитрость в двух ингредиентах, и оба валяются под ногами. Удивительно скорее то, что здесь никто до этого не додумался, ну или додумался, но держит рецепт при себе и дерет за брусок столичные цены.

Собственно, начал со щелока, так как это в нашем деле чуть ли не ключевой ингредиент. Золу просеял от углей и головешек, ссыпал в котелок, залил горячей водой, размешал и оставил на печурке греться. В золе лиственных деревьев полно поташа, и воду он превращает в щелочь, вот только щелочь эта мягкая, белье постирать сгодится, а рвать жир на части ей не по зубам.

К счастью, исправляется такая мягкость добром, которого у меня на участке целая яма, известковым тестом, и за ним я сбегал сразу, заодно прихватив за трактиром пару куриных перьев. Крепость щелока веками проверяли именно так, бросил перо и смотришь, расползлось в слизь — значит раствор набрал силу, плавает целехоньким — значит работать рано.

Дальше сама хитрость, в моем мире ее звали каустификацией, звучит страшно, а по сути простой обмен. Отстоявшуюся зольную воду слил через тряпицу в чистый горшок, вмешал известкового теста и вернул на огонь. Известь в горячем растворе забирает мягкость на себя и оседает на дно обычным мелом, а в воде остается настоящая едкая щелочь, та разъедает кожу не хуже кипятка, и именно за эту злость мы ее и ценим.

Мелу дал осесть, слил прозрачный слой, и брошенное на пробу перо продержалось недолго, за пару минут разлезлось в кашу. Без извести пришлось бы гонять воду через свежую золу по нескольку раз и выпаривать до посинения, а так вся возня уложилась в одну готовку, и я мысленно поставил первую галочку.

Теперь жир, и тут начинается настоящее волшебство, хотя Основа в нем не участвует вовсе. Нет, разумеется, что каждый этап сопровождается как минимум единичкой Основы, выпущенной в котелок, но и без этого скоро будет настоящая уличная магия.

Любой жир устроен на манер трезубца, одна рукоять и три хвоста жирных кислот. Рукоять называется глицерином, но это неважно, важно другое. Если жир сварить со щелочью, та отрывает хвосты от рукояти и цепляет на себя, и эта сцепка и есть мыло. Молекула с двумя характерами, один конец дружит с водой, второй с жиром и грязью. Намыливаешься, хвосты вцепляются в грязь, головы тянутся к воде, и вся эта компания дружно уплывает вместе с ополаскиванием. Никакого чуда, обычная химия, но попробуй объясни это местным, когда сажа сходит с рук вместе с пеной.

Щелок вернулся в котелок и долго выпаривался, набирая крепость, а дальше я начал подкладывать жир, по кусочку, с размешиванием, и с этого момента от варева уже не отойти. Деревянная лопатка вырезанная тут же из случайного полена часами ходила кругами, масса мутнела и густела, ближе к вечеру начала тянуться следом и провисать лентой, у мыловаров такое состояние зовется клеем. Пахло варево, скажем прямо, на любителя, горячий жир со щелочью в парфюмеры не метил.

Стражники, проходя по стене, косились на мое хозяйство и казенные горшочки, но вопрос, разрешал ли Гундар всё это использовать, так никто и не задал. А если бы задал, я бы сообщил, что Гундар не запрещал, и это чистая правда. Мы с ним на эту тему даже не разговаривали, а запретить то, о чем тебя не спрашивали, не выйдет при всем желании.

На закате пришел черед баронской соли, и ради нее я всю сделку и затевал. Мыло на золе получается мягким, оно мажется и расползается, для стирки сойдет, а барону такое не продашь. Зато если в горячий мыльный клей всыпать соль, происходит занятная вещь, соль выталкивает мыло из раствора, и оно всплывает наверх плотным слоем, ядром, а зольная муть и лишняя щелочь остаются в темной жиже снизу.

В моем мире когда-то давно такое мыло так и звали, ядровое, и ценили его заметно дороже вареного по-простому. Соль я расходовал скупо, горсть за горстью, и когда поверх варева собралась плотная светлая шапка, снял котелок с огня и оставил остывать.

Ядро я потом вычерпал, промыл и сгреб в отдельный горшок, и на дне этого горшка лежал уже вполне сносный продукт. Вышел он сероватым и плотным, мылится исправно, грязь с пальцев снимает вместе с усталостью. Правда, вместе с кожей норовит снять, щелочь в нем всё еще гуляет с избытком, и после пробы ладони пришлось долго полоскать.

Солдатам можно продавать хоть сейчас, шкура у них казенная, а вот для барона и прочих чистоплотных господ придется довести до ума. Лечится это просто, в готовое мыло вмешивается еще немного жира, он связывает остатки щелочи, и брусок становится мягким к коже.

Вопрос только, какого жира… Топленый из оборонных запасов под рукой, но пахнет он салом, и мыло получится с душком казармы. Можно вытопить свежего, можно выпросить у Эдвина чего-нибудь из его хозяйства, у травника наверняка найдется масло поблагороднее, а можно вспомнить, что у меня под боком лежит воск, которому позавидует любая столичная лавка. И вот тут стоит крепко подумать.

Сидел я на внутреннем рельсе, болтал ногами и прикидывал, чего бы дальше такого сделать. Воск жалко до слез, он у меня давно расписан на изоляцию под волосянку, и пускать такой запас на пробную партию попросту расточительно. Эдвин со своими маслами вариант рабочий, но дед за каждую каплю сдерет три услуги вперед, и хорошо если хоть по одной расплачусь до холодов. Остается вытопить свежего, и вот тут мысль наконец щелкнула, ведь в деревне живет человек, который возится с жиром каждый день, причем в таких количествах, что мне и не снилось.

Хлопнул себя по коленям и поднялся.

— Мужики! — окликнул стражников у соседней печурки. — Хозяйство мое не трогать, я мигом!

— Больно надо, — отозвался один и на всякий случай отодвинулся от котелка подальше.

Вот и славно, взаимопонимание достигнуто. Ссыпался с лестницы и побежал к рынку, где ввиду появления армии как минимум мясная лавка работала до последнего клиента, а таковых нынче достаточно много. Те же жаровни берут мясо у Торба, так как бесплатно раздавать мясо для продажи староста запретил. Если хотите заработать на солдатах, будьте добры купить продукты по полной цене и никаких исключений.

К рынку я успел, Торб как раз сворачивал прилавок и не особо церемонясь стаскивал остатки товара в короб. Меня он заметил шагов за двадцать и дальше следил за моим приближением молча.

— Помню про должок! — выпалил я вместо приветствия.

— Какой еще долг? — нахмурился мясник.

— Коптилку тебе обещал, еще до штурма. Как у меня, только побольше.

— Да хрен с ней, с коптилкой. Чего приперся-то?

— Не хрен. Сказал сделаю, значит сделаю, — отрезал я. — А приперся спросить. Ты жир каких-нибудь особых зверей не топил? Мало ли, вдруг завалялось чего. Мне бы почище и поособее.

Торб опустил короб на прилавок и почесал затылок.

— Есть плошка, сам не знаю, зачем вытапливал. С туши медведоеда нашкрябал, попробовал, жарить на нем несъедобно выходит, вот и отложил, — он дернул плечом. — А что, надо?

— Очень надо, ты даже не представляешь насколько! — воскликнул я, — Почем продашь?

— Да так забирай…

— Десять медяков сойдет? — перебил я.

— Ну сойдет, чего уж, — Торб смерил меня взглядом. — Только я сейчас не нуждаюсь, да и жир этот мне без надобности, выкинуть думал.

— Не-не. Перед тем как выкинуть такие штуки, лучше сразу ко мне, — пригрозил я пальцем. — Любые. Хоть жир, хоть копыта.

Плошка отыскалась у него дома, в погребе, и за ней Торб отрядил крутившегося рядом пацаненка, а тот и рад стараться, умчался так, что пятки засверкали. Погреб этот, кстати, вполне может оказаться из тех, где я перед заготовкой наносил руны консервации. А может и не из тех, хозяев я тогда встречал через раз, подвалы мне определяла суровая тетушка из окружения старосты, и чей именно потолок я расписывал под утро, уже и не вспомню.

Пацаненок вернулся с глиняной плошкой, накрытой дощечкой, и я тут же сунул под нее нос. Жир оказался плотным и белым, без единой мясной крошки, и пахло от него не салом, а чем-то травяным и холодным. Понятно теперь, отчего Торб его не выкинул, у мясника на такую чистоту рука не поднимется. Осталась последняя формальность, и вот тут вышла загвоздка, потому как золотые у меня есть, вон, у старосты лежат, а десяти медяков во всех карманах не нашлось ни в каком виде.

Торб выслушал мои объяснения, посмотрел на вывернутые карманы и хохотнул. Наверное, впервые за все время нашего знакомства.

— Богатей, — прогудел он и махнул рукой. — Ладно, занесешь. С тебя теперь не убудет.

Обратно я шагал уже совсем впотьмах, прижимая плошку к груди. Заглянул домой, выгреб из-под лавки глиняный штамп, которым когда-то клеймил кирпичи, прихватил бутылку со смолой плакучей ели и зачерпнул ложку меда из своего ведра. Ведро, к слову, стояло нетронутым, значит Эдвин до него пока не добрался, и это не может не радовать.

На стене мое хозяйство стояло целехоньким, стражники честно его не тронули, и я раздул угли в печурке. Работы на вечер хватало, но сперва стоило признаться самому себе, почему ядро вышло таким серым, ведь виноватых тут двое, я и моя спешка.

Первая ошибка кроется в жире, оборонное сало топили в суматохе и особо за качеством не гнались, всей деревней и как попало, никто его не чистил и не процеживал. Так что в горшках вместе с жиром осел весь мусор той готовки, мясные крошки и гарь, а заодно дух, от которого мыло за версту отдает далеко не цветочками. Хочешь светлое мыло — начинай с чистого жира, это правило старше всяких шумеров.

Вторая ошибка сидит в щелоке, точнее в тряпке, через которую я его цедил. Угли и головешки она задержала, а вот тончайшую зольную пыль пропустила насквозь, и вся эта серость честно доехала до готового куска. Но и то и другое можно поправить одним известным способом.

Ядро надо переварить с чистым солевым раствором еще раза два, а лучше три, каждая варка вытягивает муть в темную жижу на дне, и кусок раз за разом светлеет и твердеет, старые мастера звали такую переварку шлифовкой. Вот только на каждую шлифовку уходит соль и целый день, а соль у меня баронская и легла в дело почти вся, да и день нынче стоит дороже соли. Прототипу простительно быть сероватым, его задача доказать, что задумка работает, а красоту наведем, когда развернется настоящее производство и этим всем будут заниматься наемные сотрудники.

Значит, серость ядра будем не лечить, а компенсировать, и компенсировать станем пережиром. Обычно на это пускают что попроще, но у меня случай особый, раз ядро подкачало, пусть пережир будет безупречным, и трехсот граммов Торбова подарка на это хватит с запасом.

Жир первым делом перетопил на самом слабом жару с водой, снял пену, процедил через чистую тряпицу и оставил остывать, после чего сверху застыл ровный белый круг, а вся уцелевшая мелочь ушла в воду. Круг вынул, обсушил и отправил плавиться заново, теперь уже в одиночестве.

Со смолой возни вышло меньше, пару ложек прогрел в черепке, дождался, пока всплывет сор с хвоинками, снял его щепкой и слил чистую часть в жир. Смола плакучей ели в мыле дает двойную пользу, хвойный дух перебьет остатки казарменного наследства, а под такой пеной и царапины заживают шустрее, охотники ведь не от хорошей жизни замазывают раны смолой.

Последней в теплую смесь отправилась ложка меда, и тут я на секунду замер с ложкой над котелком. Переводить такое добро страшновато, Эдвин за эту ложку удавился бы дважды. С другой стороны, мед для практиков сплошная польза, травник сам подтвердил, а мыло у меня в перспективе будут покупать в том числе практики. Ложка утонула в жире, и обратной дороги не осталось.

Само действо много времени не заняло. Ядро я распустил в котелке на слабом жару, подливая воду по глотку и разминая лопаткой, пока масса не разошлась в густую блестящую кашу. Влил туда смесь тонкой струйкой, размешал, и варево на глазах посветлело до легкой желтизны, а пахнуть стало уже не котлом, а хвоей и медом. Снял котелок, дал массе немного остыть и принялся лепить.

Комки выходили размером с ладонь, и из каждого я вылепил плотный брусок с округлыми боками, чтобы удобно ложился в руку и не выскальзывал. Штук восемь набралось, ровно на три кило с хвостиком, и на каждый брусок лег штамп. Руна накопителя, вписанная в букву «Р», мое клеймо еще с кирпичных времен, и пусть теперь оно станет товарным знаком. Кирпичи с этой буквой пережили штурм, авось и мыло не подведет.

Пропустил через штамп каплю Основы, вдавил оттиск в последний брусок и застыл. Ночь над стеной к тому времени вошла в полную силу, и кусок в моей руке засветился. Едва заметно, мягким теплым светом, и светился не сам брусок, а тонкие медовые прожилки в его глубине, будто внутри тлел уголек. Проверил остальные, и все восемь отозвались тем же ровным мерцанием, стоило поднести ладонь с Основой.

Сложил бруски рядком на дощечке, уселся рядом и заулыбался, глядя, как желтовато-сероватые кусочки светятся в темноте. Вот такое уже точно можно продавать без зазрения совести, это не щелок в горшке и не серое ядро для солдатских шкур, это товар, какой и в столице еще поискать. Даже немного жалко отдавать два килограмма заказчику, честно говоря. Но ничего, килограмм останется у меня, и вот за него платить будут уже по-настоящему…