Глава 9

Со станиной молота мы, признаюсь, навозились от души, зато закрепили ее так, что теперь хоть годами долби, с места не сдвинется. Снова пришлось мешать и лить бетон, куда же в этой деревне без бетона, у меня половина построек начинается со слов «сначала зальем». Зато само устройство, если знать хотя бы примерно, каким оно должно быть, выходит до смешного простым.

Грубо говоря, водяной молот — это детская качелька, просто на одной ее стороне сидит тяжеленный кусок железа или камня, в нашем случае пока камень, обломок голема, за которым пришлось отправлять лично Больда. Здоровяк сходил, поворошил каменные завалы и выбрал самый подходящий по форме обломок, ну а приладить уже дело десятое.

Сама качелька вышла солидной, на нее пошло серьезное бревно из железного дерева, и в его середине мы с горем пополам проковыряли отверстие. Именно проковыряли, иначе этот процесс не назовешь, и это с учетом некислого расхода Основы во время процесса проковыривания. Дагна под это отверстие выковала толстую ось и на материале явно не экономила, а управилась при этом быстро, аккурат пока Рект вытачивал ведущий барабан.

Ну и дальше все по накатанной, вода в реке течет, ее, как мы с мужиками уже выяснили, толкает рыба, течение врезается в лопасти колеса и проворачивает его раз за разом, колесо крутит вал, по дороге часть сил забирают ролики с веревочными кольцами, про них мы и так помним. А вот на самом кончике вала надежно уселся барабан, и над ним Рект успел вспотеть три раза и даже разок искупался в речке, зато деталь получилась стоящая. Доработали ее вдвоем с Ольдом, насадили на вал, и на этом, собственно, всё.

На одном конце качельки висит тяжеленный прочнейший камень с выжженной на нем руной восстановления, чтобы боек сам латал себя после каждого рабочего дня, второй конец гуляет свободно. Но ровно до тех пор, пока не вступает в дело барабан, по его кругу сидят кулачки, короткие толстые выступы, под которые Рект отдельно выверял размер.

При каждом обороте кулачок цепляет свободный конец качельки, отжимает его вниз, камень на другой стороне ползет вверх, а дальше кулачок проскальзывает, хвост вырывается на волю, и боек всей массой летит вниз. В общем, как-то так, да. Вышло, к слову, примерно то же, что я пытался изобразить угольком на доске, когда объяснял мужикам задумку, и работой я вполне доволен.

Сейчас же на дворе стояла глубокая ночь, из горна пыхало угасающее пламя, а полсотни мужиков и одна Дагна завороженно смотрели, как редко, но мерно долбит молот по пню-наковальне. Мужики забыли про стройку моего дома, забыли про натяжку волосяночных катушек, даже лепщики вылезли из-под навеса поглядеть. Любят в этой деревне технологии, что-то в этом есть.

Бум… Бум…

Удары ложились плотные, причем намного мощнее, чем выходило по моим подсчетам. Намного — это я еще заметно преуменьшаю, по ощущениям где-то на уровне прыжков Больда, дрожь расходилась по земле во все стороны, и нет-нет, да и мерцали на бетонной площадке кузни руны восстановления, на ходу залечивая повреждения монолита. А вообще, больше всего это похоже на поступь голема. Тогда по округе шла такая же волна, только в те времена я был уверен, что все дело в массе туши. Но, видимо, не только…

Глаз зацепился за то, как мелькают импульсы внутри качельки. Основа шла от горна по плите, мелькала в толще древесины и тянулась к камню, а наружу вырывалась уже из него, ровно в момент удара.

Тут надо понимать, что вся кузня у нас завязана на горн. Внутри горит уголь, делится своей огненной Основой с металлом и стенками, накопители в кладке насыщаются сами собой, а сверх того в них допихивает поглотитель в трубе, он собирает из дыма остатки Основы и возвращает их в общий контур.

Система эта работает не только внутри горна, от него тянутся соединители к бетонной плите, чтобы та могла латать себя постоянно, пока горит огонь. Ну и к станине водяного молота мы такую ветку тоже протянули, как без этого? На самой станине материалы не те, чтобы вешать руны пачками, так, один восстановитель да накопитель, а вот на молоте свободные узелки еще остались. И вот сейчас именно молот забирал больше, чем вся остальная кузня вместе взятая! Вижу это, понятное дело, только я, оттого остальным и не особо интересно глазеть, как полоумный мастер чуть ли не обнюхивает здоровенный гранитный булыжник.

— А ну-ка… — пробормотал я и вставил стопор, чтобы молот не опускался и висел в верхнем положении.

Да-да, мы продумали и это, молот ведь нужен только для грубой обработки, а в остальное время будет лишь мешаться, тонкую работу такой дурой не сделаешь. Вал при этом крутится дальше, снимать его ни к чему, да и хлеба он не просит, пусть вращается сколько ему угодно.

— Эх, сейчас бы по кружечке за такое дело, — мечтательно протянул кто-то из задних рядов.

— Ага, разбежался, — буркнули ему в ответ. — Сначала таверну верни.

Крыть тут нечем, и мужики начали расходиться, час поздний, да и представление закончилось. Побурчали напоследок, мол, без таверны грустно, обмыть событие негде, но что ж поделать, трактирщик в город уехал, и при довольно странных обстоятельствах, собрался за одну ночь и ни одной живой душе не сказался.

Слухов насчет этого по деревне ходит на любой вкус. Самая ходовая версия гласит, что господа рыцари выпили у него весь погреб до дна, включая даже личные запасы и какой-то сокровенный бочонок, который он берег не то под приезд лорда, не то под собственные похороны, вот мужик и погнал в город за новым товаром, пока заведение не растеряло всю славу.

Версия поскромнее шепчет про зазнобу, которая давно ждет его где-то в городе, и в эту, кстати, охотнее всего верят бабы у колодца. Отдельные глазастые личности божатся, что видели, как трактирщика среди ночи уводили под руки, но тут уже народ дружно крутит пальцем у виска, кому он сдался, чтобы его уводить. Ну а Мульб, куда же без Мульба, лично видел и груженную золотом телегу, и сундук, который хозяин в последнюю ночь выкапывал из-под стойки. Черную кошку, перебежавшую той телеге дорогу, он, разумеется, тоже видел. Одним словом, истина где-то рядом, но в деревню она пока не заглядывала.

Так вот, стоило молоту замереть, как Основе резко стало неинтересно течь к камню, и поток остановился целиком. Надолбить себе повреждений боек толком не успел, так что и восстановители потухли.

Странненько, конечно…

— А можно? — послышался за спиной голос Дагны. Она успела расставить вокруг несколько ламп, чтобы был хоть какой-то свет, и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. — Просто попробую хотя бы.

— Да пожалуйста, — пожал я плечами и отступил от станины. — Включать поняла как?

— Ну, стопор вынимаю, а дальше оно само, — прикинула она. — Так ведь?

— Главное, научись стопор обратно ставить, — кивнул я и сам показал ей, как запускать и глушить молот, благо вся наука занимает ровно два движения. — И главное не забывай, стопор лучше снимать когда кулачок уже рядом, иначе удар будет по валу.

Снова застучали мерные удары, и по земле пошла тяжелая отдача. В горн отправилась порция простого угля, переводить на пробу железный было бы жирно, а следом туда же нырнул клубень железа из кучи у наковальни. Дагна вернула груз на натяжной рычаг, воздуходувка ожила и загудела, угли налились белым жаром, и клубень сперва побагровел, а после дошел и до рабочего ярко-оранжевого свечения. Она выхватила его щипцами, коротко обстучала ручником, сбивая окалину, и вернула в самый жар. Выждала еще немного, не спуская глаз с цвета, а дальше все просто, закусила заготовку щипцами покрепче и подложила железо под молот.

Бам!

В воздух взметнулись снопы искр, а заготовку сплющило.

— Да ну? — выпучила глаза Дагна. — Еще раз!

Бам!

Снова искры, Дагна перевернула заготовку, принялась поправлять, ловить положение, и удар за ударом лепешка стала обретать форму. Расплющился клубень, между прочим, до неприличия охотно, стало быть попалось чистое железо, сталь упрямее и держит удар куда дольше. Или дело не в этом?

Зрелище завораживающее, только смотрел я не на железку, а на то, как каждый удар выходит с выбросом, будто бьет практик, а не бухает по ней мертвый камень. Только вот Дагна не практик, водяное колесо тоже, про бревно с булыжником и говорить смешно. А вот голем, судя по всему, практиком все-таки был.

Вон как пролетают разряды, разгоняются в толще качельки и выскакивают из камня, кажется, прямо через трещинки. Рассмотреть толком сложно, молот долбит, отсветы пляшут, глаза слезятся от жара… Нет, надо пойти и проверить на других камнях, попробовать пропустить Основу через них, а то пока понятного мало.

— Ладно, пробуй, Дагна, — махнул я ей на прощание, но она, кажется, уже и не услышала.

Работа затянула ее с головой, она выбивала из железяки все дерьмо, крутила ее и вертела, снова кидала в жар. Бегала от горна к молоту, дергала рычаги, и трудилась при этом одна-одинешенька, ни молотобойца, ни паренька на воздуходувке, и никакая из этих потерь ее не задерживала, река исправно отдувалась за всех.

— Больд, если она из транса сама не выйдет, тащи ее домой, — обернулся я к здоровяку, который все это время сидел в сторонке на бревнах и просто наблюдал.

— Это да, а то ведь до утра просидит, — усмехнулся он, а когда я уже развернулся уходить, окликнул. — И это… Спасибо тебе. Я ее еще никогда такой счастливой не видел.

— То ли еще будет, — подмигнул я ему и направился в сторону деревни.

По пути глянул, как продвигается работа над моим будущим жилищем, и дела там, хочу сказать, идут бодрее некуда. Траншея под ленту почти готова, а ведь я на нее закладывал дня два, и это еще по скромным прикидкам. Прошло полдня, а все выкопано, углы ровные, размеры соблюдены, Уль следит за этим внимательнее любого надсмотрщика. Вот что сдельщина с людьми делает, страшная сила, дай им волю, они бы и ночью копали при лампах, лишь бы монета капала.

А сам Уль обнаружился тут же, под моим навесом, рядом с Ректом. Спят, точнее пытаются, земля-то от молота вздрагивает даже здесь, а у Ректа вдобавок храп такой, что трясет не хуже. Как бы резонансом деревню не разнесло еще…

В бараки эти двое даже не попросились, да и правильно, там все места давно расписаны между беженцами, каждый угол на счету. Я, наверное, тоже заберусь к ним под навес, будем пока ютиться между рядами сохнущего кирпича, тот на храп хотя бы не жалуется. Но сперва камни, обломков голема за северными воротами лежит еще предостаточно, у столба силы целые горы, вот на них и посмотрим, и если догадки подтвердятся… Да кого я обманываю, никаких догадок пока нет, но надеюсь, что после прогулки появятся хотя бы они.

В деревню зашел через южный туннель и зашагал по ночной улице. Тихо, ставни прикрыты, где-то лениво брехнула собака и тут же передумала, только в канаве вдоль домов изредка пробегали под воском янтарные искорки, магистраль и ночью не отдыхала. У поворота в темноте угадывалась приземистая туша склада, в его кладке едва теплились накопители, и от этой картины на душе становилось тепло. Приятно, чего уж там, идешь по средневековой деревне, а под ногами гудит энергосеть.

А вот у северных ворот пришлось притормозить, решетка опущена, ночью тут никому не рады, и прогулку можно было бы считать напрасной, если бы не одна деталь. На перемычке между башнями замерла сухая фигура, староста стоял неподвижно, смотрел за стену, на редкие костры армейского лагеря, и о чем-то крепко думал.

Вот, кстати, с ним тоже есть о чем поговорить.

Подошел поближе и задрал голову, староста смотрел вперед, поверх лагеря, я наверх, на старосту, и пару секунд тишину никто из нас не трогал, только в лагере изредка фыркали кони.

— Что ж ты, староста, не весел, что ж ты брови занавесил? — окликнул я его снизу.

— А, Рей… — он глянул вниз и устало вздохнул. — Ну поднимайся, раз пришел.

На этом церемония встречи завершилась, староста снова повернулся к лагерю и продолжил стоять. Ну а я забрался, чего уж, разговор действительно есть, и даже не один. Правда, начинать его мы не спешили, некоторое время просто стояли рядом и смотрели, как лениво валяются у костров часовые и как редкие фигуры, поднятые среди ночи зовом природы, бесстрашно идут в сторону леса. Эх, мне бы их смелость, конечно, я бы может из големов уже дом себе достроил…

— Первый обоз дошел до города, — тишину, к моему удивлению, первым нарушил староста. — Путь без моста занимает значительно больше времени, но дорога безопасна.

— Так это ж шикарно! — обрадовался я. — А обратно теперь тоже поедут?

— Завтра буду формировать заказ, но пока не получил ответа по ценам, — отозвался он. — Потому тебе и рассказал. Тебе надо что-то из города купить?

— Вот это я вовремя заглянул, — усмехнулся я. — Очень надо! Ткань, метров… гм…

Тут пришлось зависнуть, монгольфьер в голове у меня летает давно, а вот в метры я его до сих пор не переводил. Шар нужен кубов на тысячу, плюс-минус, каждый куб прогретого воздуха тянет вверх около четверти кило, и тысяча кубов поднимет корзину со всей оснасткой и меня в придачу, еще и запас останется на непредвиденные глупости.

Выходит пузырь метров двенадцать-четырнадцать в поперечнике, а это квадратов пятьсот-шестьсот поверхности, и если полотно здесь ткут шириной около метра, то метры длины почти совпадают с квадратами, а если уже, брать придется больше. Ну и сверху стоит накинуть на кройку клиньев с нахлестом да на первые кривые опыты, без них не обойдется.

Теперь о самой ткани, и тут есть что вспомнить, в моем мире первые шары клеили из простого холста и оклеивали изнутри бумагой, холст сам по себе воздух держал так себе. Кто побогаче, брал шелк, но про шелк в наших условиях лучше даже не заикаться, такого разорения никакое мыло не окупит, да и не факт, что он в этих краях вообще водится.

Бумаги у нас тоже нет, зато насчет пропитки соображения у меня уже имеются, так что берем тонкий лен самого плотного плетения, какой найдется. Именно тонкий, каждая сотня граммов на квадрате оборачивается для шара полусотней кило, и весь этот довесок ему потом таскать по небу.

— Вы же с метрами разобрались, да? — уточнил я, выныривая из подсчетов.

— Хорг вынудил, — кивнул староста.

— Метров пятьсот-семьсот ткани надо, смотря какой ширины полотно. Цвет не важен, главное чтоб не гнилая.

— Пятьсот-семьсот… — проговорил староста, и пауза затянулась, теперь считал уже он. — Сложно, объем слишком большой. Если начать скупать, торгаши быстро смекнут и взвинтят цены. Придется либо брать постепенно, либо пробовать оформить через Кральда, по каналам закупок лорда. Но это только если закупка идет под исполнение заказа лорда.

Отдельно отмечу, что вопроса, зачем мне хренова гора ткани, которой и в городе может сразу не найтись, так и не прозвучало. То ли староста отвык удивляться, то ли бережет силы, но в любом случае с таким человеком приятно иметь дело.

— Не, не для заказа, — отмахнулся я. — Хотя в будущем это вполне может заказом стать, вещица дельная получится, если все сработает, как я себе представляю.

— Учти, — добавил староста, — раньше льняная ткань, если тебе такая подойдет, шла по тридцать медяков за метр, и это минимум. И это если грубая устроит.

— Нужна тонкая, самая качественная, — признался я.

— Такая сразу по пятьдесят… Плюс доставка… Считай, на твой объем уйдет золотых семь-восемь, на меньшее рассчитывать не стоит. Это, чтоб ты понимал, пять дворов купить можно, а у тебя ни одного нет.

Невольно присвистнул, суммы такого размера тут зовутся состоянием, и это состояние я собираюсь поднять в воздух, в прямом смысле слова. Главное потом не спалить, тоже в прямом.

— Ну а разве у меня не хватает? По моим примерным прикидкам, у вас должно храниться около сорока золотых, может чуть меньше.

— Торговля с рыцарями идет не за золото, я продаю им по обязательным документам, и долги эти потом еще придется выбивать, — вздохнул староста. — Но ты не прав, у тебя больше сорока. Солдатам тоже мыло нужно, хозяйственное очень даже покупают, пусть и маленькими кусочками.

— А может, тогда не платить за доставку, а пару телег с добрыми конями купить? — задумался я вслух.

— Можно, но серебряков по семьдесят закладывай сразу. Сильно дешевле доставка не станет, основная цена это сопровождение, но повозки в хозяйстве лишними не будут.

— Вот и славненько, — потер я руки.

Во как, староста без меня поменял номенклатуру товара и умудрился продать больше, чем я рассчитывал. Вот, значит, почему мыловары пашут каждый день и котлы у них вечно полны до краев, не на склад это все идет, а расходится по солдатам. Понятно, что над особым мылом без моих рук никак, зато хозяйственное они спокойно варят сами, и оно, как выясняется, самое ходовое.

Некоторое время мы стояли молча и наблюдали, как один солдат спросонья добрел до столба силы и хотел справить на него нужду, но получил подзатыльник латной перчаткой. Раздался короткий звон, солдат прилег поспать прямо там же, а гвардеец шагнул обратно на свое место и замер, будто и не человек вовсе, а пустой доспех выставили для острастки. Широкая дуга, которой местные обходят столб, заиграла новыми красками.

— А себе-то что хоть заказывать будете? — любопытство вырвалось наружу раньше, чем я успел подумать.

— Себе? — староста повернулся, и одна бровь у него поползла на лоб.

— Ну а что, можете себе позволить. Если у меня больше сорока золотых, то у вас около пяти уже наскреблось, а это сумма серьезная. Могли бы купить себе одежды там, или что еще старост обычно интересует… Книгу какую, не знаю. — нет, ну правда, интересно же.

— Ты, видимо, неправильно понял кое-что, — мотнул головой староста. — Десятая доля, которую тебе приходится отдавать, идет не мне, а деревне. Закуплю, конечно. Крупы, железо, ту же ткань, изделия из кожи, пару телег также запрошу, овощи с фруктами. Но всё это для деревни. А мне лично лорд жалование платит, и на жизнь его предостаточно.

— Во как… — на секунду почудилось, что над головой старосты засветился нимб, я даже глаза протер, нет, показалось.

— В общем, передам, — заключил он. — Но денег уйдет немало, ты должен это понимать.

На этом он посчитал разговор законченным и собрался уходить, а я мысленно пожал плечами. Немало, кто бы спорил, только на что их тогда еще тратить? На работяг хватает, мыло торгуется и дальше, так почему не вложиться в возможность летать без Основы и прочих нечестных примочек?

— А, кстати! — спохватился я, и староста остановился. — А услуги охотников тоже дорого стоят?

— Смотря к чему ты об этом интересуешься, — прищурился он.

— Надо в лес сходить, причем целой толпой. Очень уж много там полезного, и хочется все это в работу пустить. — я даже достал руку и начал загибать пальцы, списочек-то действительно занятный уже набирается, — Рельсы для новых вагонеток сделать, для этого к луковому дереву надо и к плакучей ели. Воск кончился, а кабель протянут еще не везде, значит и к пчелам дорога. Ну и по мелочи, гнилохода хочу изловить и к канализации подключить, грибов собрать, разведение здесь наладить, чтоб еда подешевле стала. В общем, маршрут длинный, чуть ли не на неделю, и людей надо человек тридцать, с тележками, корзинами и прочими емкостями.

— Распоряжусь, сопроводят, — и он двинулся к лестнице.

— Отлично! Завтра Вельта обрадую!

— Нет, Вельт здесь останется, — донеслось уже на ходу. — Кейн сопроводит, и еще пока не знаю кто.

На этом он ушел окончательно, а я остался стоять на перемычке с улыбкой до самых ушей. Ну а как тут не улыбаться? Я нашел, куда тратить деньги! Разве это не праздник?

Колышки вылезали из земли третью ночь подряд, и Жорт окончательно уверился, что человек, который придумал армейские шатры, сам в них не ночевал ни разу. Сверху грунт твердый, на ладонь вглубь труха, колышек входит легко, а держится до первого ветра, дальше полотнище оседает тебе на голову, и изволь выползать в росу и вбивать все заново. Ближайший сосед по шатру при этом даже не просыпался, храпел так, что подрагивали стенки, и Жорт временами всерьез прикидывал, нельзя ли применить этот храп в военном деле, вместо тарана хотя бы. Да и колышки, вероятно, выпадают как раз от этой вибрации…

Служба вообще оказалась не такой, какой ее расписывал вербовщик. Днем пыль, утром роса, а кормят кашей в обе смены, и торчала рота в этой сраной дыре уже столько, что Жорт начал забывать, как выглядят нормальные городские улицы. А он, на минуточку, человек городской, ну, почти городской, два года в городе прожил, и это не шутки. То, что родился он в деревне под тем же городом и до шестнадцати лет ходил за отцовскими баранами, дела не меняло, от баранов он в свое время сбежал, а от себя, как говорится, не убежишь, но Жорт старался.

Вообще, если бы его кто спросил, он бы весь этот поход устроил иначе, и лагерь поставил бы выше по реке, где суше, и кашу варил бы гуще. Жорта, понятное дело, никто не спрашивал, и в этом главная беда королевской армии, умных людей в ней даже не слышат, а спрашивают почему-то разве что сержантов.

А сегодня роту еще и отпустили в увольнительную, положено, вишь ли. Куда именно увольняться посреди чистого поля, командиры не уточнили, и вышло у всех примерно одинаково: полроты сходило погулять до реки, сто шагов туда и сто обратно, вторая половина легла спать. Увольнительная в чистом поле это издевательство, а не отдых. В деревню к девкам не пустят, а и пустили бы, толку никакого, девки здесь неправильные, на солдат не вешаются. Справедливости ради, в городе на солдат тоже не вешались, и вот это било по самолюбию больнее, чем хотелось бы признавать.

Вдобавок хотелось жрать, на ужин была каша, а от рыцарских шатров весь вечер тянуло жареным мясом, и несправедливость эта догрызала хуже голода. Днем у деревенских стен хотя бы дымили жаровни, можно было выменять кусок, а ночью торговля спит, и деревенские спят, им хорошо.

В общем, Жорт решил прогуляться, благо ночь хоть и выдалась темная, но бояться в этих местах нечего. Отряды регулярно уходят в лес и возвращаются всегда целыми, иногда даже относят что-то на полевой склад и уходят опять. Можно сказать, зачистка идет полным ходом, и если уж в самом лесу безопасно, то под стенами и подавно.

Из лагеря он вышел мимо столба силы и, не задумываясь, заложил вокруг широкую дугу. Гвардеец на него даже не покосился, они вообще на живых людей не косятся, у них служба.

Дальше Жорт двинулся вдоль деревенской стены, от нечего делать разглядывая частокол и пересчитывая бревна. Со стороны реки что-то размеренно и ритмично бухало, деревенские и ночью чего-то долбили, никакого у людей распорядка. Стена, кстати, как стена, не хуже и не лучше прочих, только бревна зачем-то вбиты в ровный серый камень, и поди пойми, где деревенские этакую плиту откопали, а еще кто-то обжег их дочерна, хотя следов пожара вокруг не видать. Все у этих деревенских не как у людей, даже частокол по-человечески поставить не могут.

Раздумья прервала земля, которая внезапно кончилась, нога ушла в пустоту, и Жорт по колено провалился в ровную круглую яму. От души выругавшись, он выкарабкался и отряхнул штаны. Понарыли, значит, ям вдоль собственной стены, честному человеку пройти негде, хоть бы закапывали за собой, раз наигрались.

Чуть дальше обнаружилась и вовсе диковина, дорожка из ровно уложенных бревен, одно к одному, прямо по голой земле. Жорт потопал ногой, бревна лежали мертво, и он хмыкнул и зашагал по ним, раз уж постелили. Идти, надо признать, было удобно и сухо, одного не понять, к чему деревенским мостить дорогу там, где никто не ездит, да еще бревнами, по которым ни одна повозка не проедет, колеса на стыках переломает. Хотя откуда им знать, как дороги кладут, они и города, поди, не видели ни разу. Сплошь дураки, хоть и старательные, и вот это в них самое обидное.

А потом стена вильнула, и за поворотом обнаружился загон с хлипкой оградой из жердей, а в загоне, у огромного стога, штук двадцать баранов. Стояли и мерно работали челюстями, невзирая на поздний час, и Жорт чуть не ахнул в голос, это же ходячий обед на всю роту, и стоит себе без всякого присмотра. Сторожа поблизости действительно не нашлось, и Жорта это только обрадовало, хотя по уму стоило бы призадуматься, отчего этакое добро посреди ночи никто не караулит.

Глаз у Жорта на скотину наметан с детства, и он сразу отметил две вещи. Первая: кормят этих баранов щедрее, чем королевскую пехоту, им навалили целую гору свежего духовитого сена, а солдату короны миска каши в день, и обида на жизнь тут же получила новое подтверждение, будто ей не хватало старых. Вторая: гадят бараны от души, весь загон и подступы к нему заминированы так, что ступить некуда, отец от такой картины прослезился бы от умиления, стадо кормленое и ухоженное, сразу видать.

Решение созрело раньше, чем Жорт успел его обдумать. Одного барашка он сейчас позаимствует, завтра проставится мясом перед сослуживцами, а половину, глядишь, и продаст, рыцарская обслуга за свежатину платит не торгуясь. И это даже не кража, а восстановление справедливости, деревенские вон как жируют, а армия их же, между прочим, и защищает.

Как брать барана, Жорт знал получше иных грамотеев с их буквами. Барана по загону не гоняют, бегать он может дольше тебя, барана прижимают к ограде или в угол. Подходить положено сбоку и чуть сзади, вне поля зрения, спокойным шагом и без рывков.

Дальше хватаешь одной рукой под челюсть, второй за круп и сразу задираешь ему голову вверх, с задранной головой баран упереться не может. Потом сажаешь его на крестец, и все, сидя на заду любой баран впадает в философию, хоть стриги его, хоть вяжи. Остается закинуть на плечи, стянуть ноги поясом, и дел тут на минуту. Отец бы одобрил, наверное, впервые в жизни.

К тому же бараны оказались стреножены, ноги у каждого охватывала веревочная петля, а это уже подарок, стреноженный баран считай пойманный. Смущало одно, шерсти на этих баранах не наблюдалось, в лунном свете бока у них отливали чешуей. Жорт даже поморгал, но чешуя никуда не делась. Ну и пусть, у этих деревенских даже бараны неправильные, чего тут удивляться, а мясо оно и в чешуе мясо.

Через ограду он перемахнул одним движением, жердочка даже не скрипнула, и пошел, как учили, ровным шагом, глядя мимо. Но почти сразу случился первый звоночек, бараны обернулись все разом, одним слитным движением, и даже жевать перестали. Нормальное стадо от ночного гостя шарахается врассыпную, к этому Жорт был готов, а эти стояли и разглядывали его всем составом, как приемная комиссия. В последний момент ему еще и показалось, что ближний баран улыбнулся.

А дальше началось вовсе странное, улыбчивый, не сводя с Жорта глаз, наклонился, поддел зубами веревочную петлю, переступил ногами и вышел из пут одним аккуратным отработанным движением, сразу видно, проделывает не в первый раз. Жорт еще успел подумать, что стреножка у этих зверей, выходит, вроде домашних тапочек, надел, снял, и кому вообще пришло в голову, что она кого-то тут держит.

Додумать мысль ему не дали, баран ударил копытами в землю, взял разгон в два скачка и прыгнул, а в полете свернулся в шар, по которому побежали искры. Удар пришелся в грудь, ограда мелькнула где-то внизу, а дальше небо с землей менялись местами, пока все это безобразие не остановила самая высокая из окрестных навозных куч, благо этого добра вокруг загона лежало больше, чем травы.

Когда Жорт сумел поднять взгляд, бараны уже спокойно ели дальше и неторопливо перебекивались между собой, обсуждали, надо думать, технику прыжка. Улыбчивый вернулся к веревке, просунул ноги обратно в петли, поддел носом и поправил, чтобы сидело ладно, и как ни в чем не бывало пристроился к стогу.

Только сейчас стало понятно, что эти твари могут уйти отсюда в любой момент, хоть всем стадом, просто их и тут хорошо кормят. Свободу они обменяли на стог сена, и, судя по довольным мордам, сделка их вполне устраивает. В голове некстати всплыло отцовское, мол, главное сразу показать барану, кто главный. Ну что же, показали, только не он.

— Да ну вас к чертям! — бросил Жорт баранам, выбрался из кучи и побрел прочь.

Дальше он брел вдоль стены, соскребая с себя навоз, и бурчал под нос все, что думает об этой деревне и ее обитателях. Бестолочи, армия их тут защищает, кровь, можно сказать, готова проливать, а они баранов своих сраных подсунули, и спрашивается, зачем таких вообще защищать. Дуркобесы, одно слово приходит на ум. Словечко это Жорт подцепил на деревенском торгу, прилипло оно намертво и отдираться теперь не желает, и это раздражает отдельно, ругаться теперь и то приходится по-деревенски. А он ведь городской, как-никак!

— Не ссы, малой, сами защитимся, — пробасили из темноты.

Жорт вскинул взгляд и окаменел, из ночи на него надвигался даже не здоровенный мужик, здоровенных он повидал, надвигался охренеть какой лысый великан с бородищей на полгруди, и на плече у великана лежал ребенок. Хотя нет, не ребенок, женщина, просто низкорослая, а на фоне этой туши и вовсе кукольная. Женщина висела без чувств, мирно посапывала и прижимала к груди кузнечные щипцы.

— Переверни… заготовку… — пробормотала она сквозь сон.

— Перевернем, спи, — буднично отозвался великан.

От этой будничности Жорту сделалось еще страшнее, картинка отказывалась складываться напрочь. Темная ночь, мимо несут бесчувственное тело со щипцами, и всем причастным это кажется делом житейским, один Жорт стоит столбом и чего-то в жизни не понимает.

Великан тем временем поудобнее перехватил ношу и поковылял дальше, в сторону деревни, а Жорт еще долго стоял, боясь пошевелиться, и отмер только когда фигура окончательно растворилась в ночи.

— Ой, да ну нахрен эти ваши увольнительные, — Жорт махнул рукой на остатки выходного и повернул к лагерю.

Обратно он шел быстро, и с каждым шагом служба виделась все милее. Каша, если подумать, штука сытная, и дают ее горячей, без обмана. Шатер вполне себе дом, а что падает, так и в городе крыши текут, никто же не ноет. Сосед храпит, ну так это даже уютно, живой человек рядом, не баран и не великан. К лагерю Жорт подходил почти умиротворенным, нырнул за линию костров и выдохнул с облегчением, вот тут хорошо, тут хотя бы ничего не происходит.

И как раз ровно на этой мысли земля вздрогнула, между шатрами зазмеились трещины, а с чистого звездного неба громыхнуло так, что заложило уши. Зазвенели котелки, составленные в пирамиду копья с грохотом разъехались, и из шатров повалили полуголые ошалелые солдаты, крутили головами и не понимали, откуда прилетело, вспышек ведь не было.

А вот Жорт источник нашел быстро, и лучше бы не находил. На краю лагеря, возле высоченной кучи серого камня, сидел на корточках паренек, в руках у него был булыжник, а перед ним в земле красовалась вмятина, от которой и разбегались трещины, аккурат эпицентр. И судя по вытаращенным глазам, удивился паренек не меньше остальных.

— Да ну нахрен… — раздалось в наступившей тишине, и Жорт не сразу сообразил, что голос не его собственный, хотя слова точь-в-точь совпадают с мыслями. Говорил паренек с булыжником, и ужаса в его голосе не слышалось, один сплошной восторг. — Так это же все меняет!

Жорт покосился на столб силы, и гвардеец возле столба добил его окончательно. На дрожь тот не отреагировал вовсе, как стоял, так и стоял дальше, и выходит, земля трескается, гром гремит с ясного неба, а для здешних мест это в порядке вещей.

Дальше Жорт действовал тихо и без суеты, развернулся, добрел до своего шатра, заполз внутрь и улегся, привалившись спиной к храпящему соседу. Решение он принял еще по дороге, до конца похода из шатра больше ни ногой, а увольнительные пусть господа командиры забирают себе, раз они им так дороги. Колышек в углу тем временем тихонько вылез из земли, и полотнище мягко осело Жорту на голову. Ну и пусть, дома оно и падает по-домашнему.